Чтение онлайн

Вдруг накрывает осознанием, что тусить мне больше не хочется. Так что я говорю Гэку и Бену, что мне пора идти. Мы договариваемся встретиться завтра. Бен дает мне номер какого-то отеля, куда я могу позвонить и оставить для него сообщение. Я забираюсь в машину и еду обратно к автостоянке между 15-той и парком Лейк. Оттуда я собираюсь дойти до Пресидио, поискать, не найдется ли заброшенная казарма, куда я смогу забраться. Я часто фантазировал, как буду жить в одном из этих зданий. Все они одноэтажные, часть построена из кирпича, а часть — из светлого дерева. На запертых дверях висят массивные замки. Но прежде чем я успеваю туда добраться, тепловой датчик за стеклом буквально взрывается. Я слышу шипение, а затем вижу как из-под капота валит серо-черный дым. Машина вскоре начинает глохнуть прямо у въезда на стоянку, и мне с трудом удается дорулить до одного из парковочных мест. Блять, блять, блять. Я запихиваю в сумку кое-какие вещи: отвертку, дневник, ручку, парочку CD-дисков, портативный плеер и большие студийные наушники. Я включаю один из дисков от Fantomas Record. На этом диске альбом с песнями в стиле дэт-металл, но со всякими внезапными всплесками звука и паузами, а также странно обработанным вокалом исполнителей, наложенным поверх хардкорных мелодий.

Я шагаю по Пресидио. Мимо деревьев, клонящихся вниз, и мимо уличных фонарей, горящих ярким оранжевым светом. Дорожки петляют через густой лес. Тени выглядят очень четкими и причудливыми. Мне все кажется, что кто-то идет по пятам, и я нервно оглядываюсь. Это напоминает мне о районе неподалеку от дома моего прежнего дилера в Окленде. В центре-то Окленда вполне безопасно, а вот в пригороде творится полный пиздец. Никто даже не знает про те места, так что можно однажды случайно забрести туда, а назад не вернуться, и никто потом не выяснит, что с тобой сталось. Я помню, как шел там, слушая СD Джона Колтрейна. На CD были мелодии периода студии «Импульс», записанные уже после того, как он бросил героин и решил посредством своего творчества говорить с Богом.

Музыка ужасно странная. И вот я слушал как раз этот CD, пока шел по пригородному району. Мне казалось, что все вокруг пялятся на меня, и поэтому я совсем не удивился, когда со мной поравнялась большая машина. Кадиллак или что-то вроде того. Я сделал вид, что не замечаю ее, и просто продолжал шагать вперед. Но машина ускорилась, а затем развернулась на 180 градусов и остановилась прямо передо мной. Из нее вылезли трое здоровенных парней с банданами на головах, в футбольных куртках, и направились ко мне. Вы же представляете, как ходят такие парни? Вроде как вальяжно, вразвалочку, выпятив грудь, но при этом сразу ясно, что с ними лучше не связываться. Я подумал, что мне пиздец. У меня же был при себе тот чертов рюкзак, набитый дисками, наркотиками и деньгами, и похоже было, что со всем нажитым добром придется распрощаться. Что делать, я не знал.

Парни все приближались. Я развернулся и бросился бежать. А они, блять, взяли и пустились в погоню. И вся эта ситуация — я, обдолбанный, убегаю от потенциальных грабителей, при этом продолжая слушать Колтрейна — была до того нелепой, что я начал ржать. Серьезно, я просто дико ржал и не мог остановиться. Но по-прежнему пытался убежать и из-за этого веселился еще больше. Преследователи просто остановились, посмотрели на меня с недоумением, а потом и сами начали смеяться. Они смеялись, и я тоже смеялся. До тех пор, пока не отбежал на безопасное расстояние.

Но здесь, в Пресидио, кругом ни одной живой души. Я не понимаю, почему так. Для меня это загадка. В Сан-Франциско полно бездомных, но до леса они не добираются. Помню, как разговаривал с пожилым потрепанным бродягой, устроившимся рядом с кафе «Steps of Rome» на улице Колумбус.

Я сказал ему что-то типа:

— Чувак, ты чего тут на асфальте спишь? Можно же всего за доллар купить билет на автобус, через двадцать минут доберешься до национального парка.

Мужик повернулся ко мне и удивленно спросил:

— Тут где-то есть национальный парк?

— Да, чел, Пресидио. Бля, да это все знают.

— И как мне туда попасть?

Я объяснил, но на следующий день снова увидел его на Колумбус — он пристроился спать на том же самом сраном месте.

Вот и выходит, что я брожу по местным тропкам и узким мощеным дорожкам в полном одиночестве.

Тут полно заброшенных домов, но мне по-прежнему кажется, будто кто-то наблюдает за мной. Слишком уж тут спокойно. Слишком пустынно. Ко мне возвращается знакомое чувство, я снова кажусь себе темным пятном на девственно-белом холсте. Здесь невозможно слиться с окружающей обстановкой. А чуть позже, когда я иду по одной из улиц, то прямо-таки кожей чувствую позади свет фар. Я быстро оглядываюсь, смотрю украдкой, но и одного взгляда достаточно, чтобы понять, что ко мне медленно приближается машина. Я ускоряю шаг, но потом снова замедляюсь. Не хочу выглядеть подозрительно. Вновь оборачиваюсь. К горлу подкатывает тошнота и кровь стынет в жилах, когда я замечаю на крыше машины полицейскую мигалку. Она уже поравнялась со мной и держится рядом. Я пытаюсь припомнить, есть ли в сумке какие-то наркотики. Вроде бы нет, но зато там лежит отвертка, а все руки у меня в следах от уколов. Интересно, могут ли за это арестовать. Такое ощущение, что копы имеют право арестовать тебя за все, что угодно.

Я снимаю наушники и смотрю на машину. На окошке со стороны пассажирского сидения у них установлен один из светящихся габаритных огней, и светит эта хуйня прямо мне в лицо, обдавая белым ярким светом. Я останавливаюсь и опускаю взгляд. Руки свисают по бокам, не делаю никаких резких движений. Машина ползет так медленно, кажется, будто вовсе не двигается. Я не вижу ничего, кроме белого света. Жду. Сердце стучит, стучит, стучит. А потом они проезжают мимо. Вот так просто. Даже ничего мне не сказали. Я весь дрожу.

Я возвращаюсь обратно в свою машину и пытаюсь поспать на заднем сидении. Примерно каждые двадцать минут просыпаюсь с уверенностью, что копы стучат в окошко. Когда наступает утро, меня три раза рвет. Доза героина успокаивает желудок, но не избавляет от страха.

День двадцать третий

Воскресное утро, пять часов. Перед рассветом, как обычно, холодно. Я дрожу, дрожу и все никак не могу перестать. Мы с Гэком и Пулей стоим перед отелем Fairmont. Мы прождали здесь всю ночь, и я даже толком не знаю, как нас сюда занесло. Последние пять дней мы только тем и занимаемся, что торчим, продаем тут и там пакетики с метом, ночуем в моей машине, а есть ходим в Глайд. Или воруем сэндвичи в Старбаксе. Однажды мы находим выброшенную коробку с половиной пиццы, а в другой раз натыкаемся в Марин на тарелку с остатками риса и рыбы, поставленную на мусорку. Про пацана с ирокезом все как будто бы забыли, но товар все равно расходится плохо. К тому же, мы сами его слишком часто употребляем. С Лорен я виделся всего пару раз, и то мельком, только наркоту ей успел передать.

Завтра должна состояться встреча с ее мозгоправом. Я нервничаю, но все равно обещал прийти. Честно говоря, я не уверен, как долго еще смогу продержаться в таком темпе. У меня в желудке словно горят семь свечей. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь свечей пылают, дымят и коптят. Семь огоньков: сомнение, страх, печаль, боль, транжирство, безнадежность, отчаяние. Они очерняют мое нутро, покрывая его пеплом и золой. В глубине моих глаз растет нечто, растет и давит, горячее, словно пламя от семи свечей, которые никому не под силу задуть. Я воображаю, как выпиваю несколько стаканов воды. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Я погружаюсь в бассейн с чистейшей водой. Закапываюсь в жесткий, сухой песок. Горстями глотаю белую соль. Но пламя продолжает разгораться: ярче, горячее, проникая глубже. По позвоночнику струится пот, добираясь до выпирающих костей на бедрах. Я расцарапываю поджившие порезы, появившиеся за последние недели, но не могу избавиться от них. Вокруг меня роятся мухи, а над головой кружат стервятники. Огонь пожирает мою плоть. Огонь распространяется по телу. Огонь течет в моих венах. Огонь добирается до моих мышц, сухожилий, костного мозга. Я сижу на углу улицы, раскачиваясь туда-сюда. Нет, я так больше не могу. Просто не выдержу.

Пуля вколол себе последнюю дозу героина. Он узнал, что сегодня утром его мать скончалась от рака лимфомы, и я не смог ему отказать. Еще я отдал ему кучу сигарет. Он не плачет, но все время ломает всякую фигню. Вот сейчас разломал на части ящик с газетами. Бормочет что-то о том, как мама водила его в парк, когда он был маленьким. Голос его звучит невнятно из-за героина. Гэк пытался вступить с утешениями, но Пуля только на него наорал. Я же почти ничего не говорю. Я три дня не переодевался. Привык уже к собственной вони. Деньги заканчиваются. Вены на руках исчезли, и теперь чертовски сложно сделать себе укол. Приходится вгонять иглу глубже, как это было с Лорен. Я даже пытаюсь колоться в ладони, ноги и ступни. Гэк говорит, что с ногами шутки плохи, мол, если попадешь не туда, то потом от боли ходить толком не сможешь. Но я его не слушаю.

Как бы там ни было, Пуля продолжает бубнить о том, что ходил в парк с мамой. Или что хочет пойти в парк сейчас. Никак не пойму. Но мы проходим по Калифорния-стрит мимо отеля Fairmont, потому что пытаемся отыскать для Пули хоть какое-нибудь подобие парка, чтобы он наконец заткнулся.

Я смутно помню, что здесь неподалеку есть детская площадка. Большой игровой комплекс с оранжевой горкой, туннелями и лесенками. Мы с Гэком собираемся чем-нибудь закинуться до того, как туда отправимся, а еще нам нужно решить, попытаться попасть в туалет Fairmont или не стоит. В пять утра туда явно невозможно пробраться незаметно, не привлекая к себе внимания. Пуля закидывается на пороге дома, расположенного ниже по улице, так что мы возвращаемся туда. Пуля стоит на стреме, пока мы с Гэком тоже делаем себе по дозе. Больше у нас дури не осталось. Гэк умудряется найти вену на моем предплечье, делает укол, после которого я кайфую примерно минуту. Потом все приятные ощущения пропадают. Я знаю, что по-прежнему под дозой, но ничего не чувствую.