Чтение онлайн

22

стояніе религіознаго экстаза, возбужденія; отсюда вытекали его сны и виднія. И т, и другія имютъ чисто психологическое объясненіе; они свидтельствуютъ не о мистицизм его (который можетъ быть разсудочнаго происхожденія и примиряться съ холодностью чувства), а съ искреннимъ, глубокимъ экста-зомъ на религіозной почв. Въ такомъ соетояніи духа онъ со-здалъ между прочими и свою „Борьбу архистратига Михаила съ сатаною", гд внутренняя борьба въ человк двухъ теченій жнзненнаго пути (спасительнаго и мірекаго) воплотилась въ образахъ и фигурахъ, имющихъ исключительно аллегорическое значеніе. И вотъ здсь то Сковорода изобразилъ и самого себя, какъ человка, избравшаго правый, истинный путь. Это путь душевнаго мира, которымъ, говоритъ здсь Рафаилъ, пошелъ и Варсава (такъ называлъ себя Григорій Саввичъ). „Сей есть путь царскій, путь верховный, путь горній. Симъ путемъ Енохъ, Илія, Аввакумъ и Филиппъ восхищены, не обртошася въ мір. Симъ путемъ вошелъ на гору Авраамъ вознести въ жертву Исаака и пріялъ отъ Бога печать вры. Симъ путемъ возшелъ на гору Фасга Моисей и упокоился. Симъ путемъ шествуеть весь Израиль во обтованную землю. Симъ путемъ возптелъ въ Сіонъ Давидъ, насытился священныхъ хлбовъ, раздавъ и сущимъ съ вимъ по сковрадному блину. Симъ путемъ восходить въ горняя Маріамъ, цлуетъ Елисавету и ублажается. Симъ путемъ восходить на гору Галилейскую апостолы и видятъ свтъ Воскресения. Сей есть путь субботпый, разумный, мирный... Сей путь есть радостенъ, но пустъ, пустъ, но радостенъ и вн его неть спасенія; пустъ же, яко людемъ избраннымъ точно отверстъ міръ мнитъ его бнти пустымъ, сирчь, суетнымъ. Сіе есть клевета. Мнитъ же его паки быти горнимъ, сирчь, горькимъ. И сіе клевета. Гора значить превосходство, не трудъ и горесть. Горе глаголющймъ сладкое горькое и вопреки (2-е отд., стр. 202—203). Нсколько раньше мы находимъ изображеніе жизни и душевнаго состоянія этого путника—Варсавы, т. е. Сковороды. „Любезная моя братія! говоритъ архангелъ Гавріилъ ангеламъ. Отвратите отъ содомлянъ ангельскія очи ваши и призрите на грядущаго предъ вами странника сего на земл. Онъ шествуетъ

22

со жезломъ веселыми ногами и мстами и спокойно воспваетъ; пришлецъ азъ есмь на земл... Воспвая обращаетъ очи то на десно, то налво, то на весь горизонтъ, почиваетъ то на холм, то при источника, то на трав зеленой, вкушаетъ пищу безприправную, но самъ онъ ей, какъ искусный пвецъ простой псн, придаетъ вкусъ. Онъ спитъ сладостно и тми же Божіими видніями во сн и вн сна наслаждается. Возстаетъ заутра свжъ и исполненъ надежды, воспвая Исаіевскую пснь: взалчутъ юнйшіе и утрудятся юноты и избранный не крпцы будутъ; терпящіи же Господа обновлять крпость, окрыла-тютъ, яко орлы, потекутъ и не утрудятся, пойдутъ и не взалчутъ. День его вкъ ему и есть яко тысяща лтъ и за тысящу лтъ нечестивыхъ не продастъ его. Онъ по міру паче всхъ нищій, но по Богу всхъ богате. И что лучше, какъ веселіе сердца, животъ человку, жезлъ его есть Господь страстей и вожделній его и радости его никтоже возьметъ отъ его. Досталъ онъ сей миръ, не яко же міръ доставать обыче. Онъ возлюбилъ путь и славу Божію. Сей есть истинный миръ и животъ вчный, а всть его благовстіе. Да слышитъ земля глаголы устъ моихг! Сей странникъ бродитъ ногами по земл; сердце же его съ нами обращается на небесхъ и наслаждается. Праведныхъ души въ руц Божіей, у безумныхъ почитаются погибшими и заблудшими; оны же суть въ мир. Хотя тлесныя наличности досаждая безпокоятъ, но сей уронт. со излишкомъ награждаетъ, упованіе ихъ безсмертія исполнено и воцарившійся Господь въ нихъ во вки. Не слышите ли, что сей пшеходецъ поетъ? Еакъ не слышать, воскликнули архангелы. Онъ руками ыашетъ и поетъ пснь сію; на пути свиднгй твоихъ насла-дихся, яко во всякомъ богатств. Онъ единъ намъ есть милй-шій позоръ паче всхъ содомлянъ. Мы же его познали. Сей есть другъ нашъ: Даніилъ Варсава" (2-е отд., 200—201). Здсь мы находимъ чрезвычайно важное признаніе Сковороды о томъ, какое счастіе доставлялъ ему сознательно избранный имъ путь матеріальныхъ лишеній, бдности, простоты, странничества.

О томъ, какъ произошелъ въ немъ этотъ внутренній пере-ломъ, этотъ окончательный и безповоротный выходъ на новую

украинскій философъ григорій саввичъ сковорода. 23

дорогу, самъ Сковорода разсказывалъ своему ученику и другу Ковалинскому такъ: избжавши моровой язвы въ Кіев и поселившись посл этого въ ахтырскомъ монастыр, имя разженныя мысли и чувствіе души моей благоговніемъ и благодарностію къ Богу, вставь рано пошелъ я въ садъ прогуливаться. Первое ощущеніе, которое оеязалъ я въ сердц моемъ, была нкая развязность, свобода, бодрость, надежда съ исполненіемъ. Введя въ сіе расположеніе духа всю волю и вс желанія мои, почувствовалъ я внутрь себя чрезвычайное движеніе. которое преисполняло меня силы непонятной. Мгновенно излія-ніе нкое сладчайшее наполнило душу мою, отъ котораго вся внутренняя моя возгорлась огнемъ и, казалось, что въ жилахъ моихъ пламенное теченіе кругообращалось. Я началъ не ходить, а бгать, аки бы носимъ нкіимъ восхищеніемъ, не чувствуя въ себ ни рукъ, ни ногъ, но будто бы весь я состоялъ изъ огненнаго состава, носимаго въ простраиств кругобытія. Весь міръ исчезъ предо мною; одно чувствіе любви, благонадежности, спокойствія, вчности оживляло существованіе мое. Слези полились изъ очей моихъ ручьями и разлили нкую умиленную гармонію во весь составь мой. Я проникъ въ себя, ощутилъ аки сыновнее любви увреніе и съ того часа посвятилъ себя на сыновнее повиновеніе Духу Божію". Ковалинскій отъ себя прибавляетъ, что до этого момента сердце Сковороды почитало Бога, аки рабъ; съ этихъ же поръ возлюбило его, аки другъ (1-е отд., стр. 28). Здсь, въ этомъ признаніи, мы имемъ исто-рію душевнаго переворота въ Сковород, причемъ точно указывается и моментъ событія (дло происходило;^ 1770 г.), и бли-жайшій поводъ въ нему (перстъ Божій, спасшій его отъ невской чумы). По прошествіи 24 лтъ (въ годъ своей смерти въ 1794 г.) Сковорода передавалъ этотъ разсказъ Ковалинскому съ особеннымъ чувствомъ, давая понять, какъ близокъ къ намъ Богъ, какъ Онъ заботится о насъ, хранить насъ, подобно тому какъ кокотъ своихъ птенцовъ, собравъ ихъ подъ свои крылья, если только мы не удаляемся отъ него во мрачныя желанія нашей растлнной воли. Ковалинскій, съ своей стороны, въ объ-ясненіе этого явленія, вспоминаетъ разсказы Ксенофонта и Пла

24

тоаа о гені Сократовомъ, т. е. внутреннем^ тайномъ, необъяс-нимомъ побужденіи, которому онъ слдовалъ. Сковорода также врилъ въ такого генія или Минерву. Онъ пріучалъ себя во всхъ дяніяхъ жизни придерживаться тайнаго гласа внутрен-няго, невидимаго и неизъясняемаго мановенія духа, которое есть гласъ воли Божіей и которое люди чувствуя втайн и послдуя движенію его ублажаются, не повинуясь же побудителю сему и не памятуя онаго, окаеваются. Онъ, испытавъ на самомъ дл святость тайнаго руководительства сего, возбу-ждалъ ввиманіе въ друг своемъ и въ притчахъ къ сему святилищу внутреннія силы Божія и часто приглашалъ прислушиваться изреченіямъ сего прорицалища нетлннаго духа, котораго гласъ раздается въ сердцахъ непорочныхъ, яко друга, въ развращеиныхъ, яко судіи, въ непокорливыхъ, яко мстителя. Онъ называлъ его тмъ первобытнымъ закономъ человковъ, о которомъ говоритъ Св. Писаніе: ветлнный Духъ Твой есть во всхъ... Онъ утверждалъ, что Сей былъ тотъ самьй геній, которому послдуя во всемъ добродушный Сократъ, яко наставнику своему, достигъ степени мудраго, т. е. счастливаго". (1-е отд., стр. 16—17). Ковалинскій къ этому прибавляетъ, что Геній—это разумная внутренняя сила человка; другіе подразумваютъ подъ нимъ изощренное чувствованіе добра и зла. У Сковороды это было соединеніе того и другого. Создавъ сво-имъ разумомъ себ міровоззрніе, Сковорода окончательно укр-пилъ его въ себ чувствомъ, обратилъ его въ религію, которою весь проникся и которую сдлалъ единственною цлью своей жизни. На ней сосредоточились вс его душевныя силы— воображевіе, мысль, чувство и воля. И такъ какъ все это было направлено къ внутреннему самопознанію, къ отысканію внутри себя Верховной Силы, съ волей которой онъ хотлъ совершенно слить свою собственную, то естественно, что онъ, подобно Сократу, пріобрлъ привычку постоянно прислушиваться къ голосу своей совсти, особенно въ такихъ случаяхъ, когда въ немъ самомъ происходила борьба побужденій, стремле-ній и желаній. Прекрасной иллюстраціей къ этому можетъ служить слдующій разсказъ о Сократ, когда его осудили на

25

смерть и друзья совтовали, чтобы онъ написалъ оправдательную рчь, онъ отвтилъ: „я нсколько разъ принимался ее писать, но Геній всегда мл въ томъ препятствовалъ. Можетъ быть угодно Богу, чтобы я умеръ нын легкою смертью, пока не прійду въ многобол8ненную и немощную старость" (1-е отд., стр. 28).

Жизнь Сковороды представляетъ, можно сказать, идеаль-. ное соотвіствіе съ требованіями его ученія безъ малйшихъ отступленій отъ него даже въ самыхъ незначительныхъ неважныхъ подробностяхъ. Чтобы убдиться въ этомъ, сдлаемъ систематическія сопоставленія его ученія и жизни. Общгй смысль жизни Сковороды, какъ это мы только что видли, вполн сходится съ сущностью его учевія. Тоже самое нужно сказать относительно отдльныхъ сторонъ его міросозерцанія. Намъ извстно уже, что онъ отвелъ Библіи первое мсто среди источ-никовъ іюзнанія. И въ жизни онъ также не разставался съ этою книгой никогда, зналъ ее изумительно (и при томъ въ подлиннике); она была для него главнйшимъ основнымъ источ-никомъ, ігредметомъ постояннаго изученія и размышленія; онъ вникалъ во ве тонкости ея текста, толковалъ ихъ и заявлялъ, что въ самомъ простомъ на видъ ея изреченіи скрывается часто глубокій смыслъ. „Библія, говоритъ онъ, есть нашъ верховнй-шій другъ и ближній, гіриводя насъ къ тому, что есть единое дражайшее и любезнйшее. Она есть для насъ предками нашими оставленный завтъ, хранящій сокровище Боговиднія. Боговидніе, вра, страхь Божій, премудрость есть одно и тоже. Все это истинная премудрость". „Простите, други мои, говоритъ Сковорода въ своемъ трактат о душевномъ мир, чрезмрной моей склонности къ сей книг (т. е. Библіи). Признаю мою горячую страсть. Правда, что изъ самыхъ младенческихъ лтъ тайная сила и маніе влечетъ меня къ вравоучительнымъ кни-гамъ и я ихъ паче всхъ люблю; они врачуютъ и веселятъ мое сердце, а Библію началъ читать около 30 лтъ рожденія моего, но сія прекраснйшая для меня книга надъ всми моими полюбовницами (т. е. другими любимыми книгами) верхъ одержала, утоливъ мою долговременную алчбу и жажду хлбомъ и

25

водою, сладшайшей меда и сота Божіей правды и истины, и чувствую особливую мою къ ней природу. Убгалъ, убгаю и убжалъ, за предводительствомъ Господа моего, всхъ жи-тейскихъ препятствій и плотскихъ вожделній, дабы могъ спокойно наслаждатись въ пречистыхъ объятіяхъ красяйшей паче всхъ дщерей человческихъ Сей Божіей дщери. Она мн изъ непорочныхъ ложеснъ своихъ родила того чуднаго Адама, кой, какъ учитъ Павелъ, созданный по Боз, въ правд и преподобіи истины, и о коемъ Исайя говоритъ:родъ же ею кто исповсть? Никогда не могу надивиться пророческой премудрости. Самые праздные въ ней тонкости для меня кажутся очень важными. Такъ всегда думаетъ влюбившійся. Премногіе никакого вкуса не находятъ въ сихъ словахъ—Веніаминъ волкъ хищникъ: рано ястъ еще и на вечеръ даетъ пищу; очи твои на исполненіяхъ водъ—а мн они несказанную въ сердце вливаютъ сладость и веселіе, чмъ чаще ихъ отрыгая жваніе жую. Чмъ было глу-бочае и безлюдне уединеніе мое, тмъ счастливе мое сожительство съ сею возлюбленною въ женахъ, и симъ Господнимъ жребіемъ я доволенъ. Родился мн мужескъ полъ, совершенный и истинный человкъ, умираю не безчаденъ. И въ семь чело-вв похвалюся, дерзая съ Павломъ: не всуе текохъ. Се то тотъ Господенъ человкъ, о коемъ писано: не отемнютъ очи его" (2-е отд., стр. 110—111). И действительно, занятія Библіей были для Скороводы умственной работой всей его жизни; кь ней направлялось все его философское любомудріе; она въ тоже самое время была для него и единственнымъ источникомъ по-знанія, ибо это послднее онъ отождествлялъ съ Богопознаніемъ. она была и цлью, и средствомъ познанія, она была сама истина, которую человкъ долженъ въ ней познавать посредствомъ разума и вры.

Выше мы познакомились съ ученіемъ Сковороды о счастіи а указавъ. какой жизненный путь онъ сознательно выбралъ себ самъ, могли убдиться, что и тутъ было полнйшее соотвтствіе: Сковорода основалъ свое счастіе на внутреннемъ самопознаніи, на своемъ душевномъ мир; и тутъ на немъ самомъ оправдалась (по крайней мр до нкоторой степени) справедливость

26

его теоріи, которая съ перваго взгляда кажется только афориз-момъ (что истинное счастіе не трудно, ибо оно нужно всякому). Говоримъ „оправдалось", потому что онъ несъ бремя жизни легко, никогда не отступая въ сторону отъ своего пути, и не только не жаловался на свою судьбу, но, наоборотъ, постоянно до глубокой старости и смерти былъ доволенъ и счастливъ, живя съ сознаніемъ, что избранный имъ путь былъ для него единственно правильный. Это былъ путь бдности и всяческихъ матеріальныхъ лишеній. Сковорода проповдывалъ необходимость освобожденія отъ тхъ путъ, который всецло захватываютъ человека и длаютъ его рабомъ своимъ (богатство, почести, знатность рода), и самъ буквально все это примнилъ къ себ: его не соблазнили ни перспектива виднаго общественнаго положенія, ни даже т обычныя удобства житейской обстановки, которыя могутъ быть оправданы какою угодно системою нравственности, между тмъ отказъ отъ нихъ очень труденъ и даетъ себя без-прерывно чувствовать. Всякій человкъ иметъ право на свой домашній уголъ, на семью, на необходимый средства для своего пропитанія. Сковорода, нисколько не возставая противъ всего этого, самъ добровольно отказался отъ нихъ, чтобы лучше сохранить необходимую свободу духа и дятельности. Такимъ об-разомъ, и здсь онъ шелъ не обычнымъ путемъ, а путемъ тяжелого, съ нашей точки зрнія, подвига. Отставъ отъ учительской должности въ Переяслав, онъ скромно, молчаливо, терпеливо, безропотно переносилъ недостатки, „имя тогда только дв худыя рубашки, одинъ камлотовый кафтанъ, одни башмаки, одни черные гарусные чулки" (1-е отд. стр. 4). Получивъ мсто учителя въ харьковскомъ коллегіум (въ 1759 г.), Сковорода „одвался пристойно, но просто; пищу имлъ, состоящую изъ зелій, плодовъ и молочныхъ приправъ, употреблялъ оную въ вечеру по захожденіи солнца; мяса и рыбы не вкушалъ не по суеврію, но по внутреннему своему расположенію; для сна отдлялъ отъ времени своего не боле четырехъ часовъ въ сутки; вставалъ до зари и, когда позволяла погода, всегда хо-дилъ пшкомъ за городъ прогуливаться на чистый воздухъ и въ сады; всегда веселъ, бодръ, легокъ, подвиженъ воздержанъ,

27

цломудръ, всмъ доволенъ, благодушествующъ, униженъ предъ всми, словоохотенъ, гд не принужденъ говорить, изъ всего выводящій нравоученіе, почтителенъ ко всякому состоянію людей, посщалъ больныхъ, утшалъ печальныхъ, раздлялъ по-слднее съ неимущими, выбиралъ и любилъ друзей по сердцу ихъ, имлъ набожность безъ суеврія, ученость безъ киченія, обхожденіе безъ лести" (ІЬ. стр. 10-я). Въ этихъ словахъ ученика Сковороды Ковалинскаго онъ выступаетъ передъ нами, какъ живой. Здсь всякая фраза, всякое слово рисуетъ намъ или образъ жизни его, или нравственную физіономію, или характера Въ своемъ образ жизни онъ не былъ аскетомъ; его ве-гетаріанство (употребляемъ современный терминъ) не было ни результатами суеврія, ни вншнимъ флагомъ его ученія; онь относился къ этому длу просто, здраво, разумно, безъ фанатизма: „не лъ рыбы и мяса по внутреннему расположенію", говоритъ Ковалинскій, и этимъ сказано все; т. е. самъ не чув-ствовалъ къ нимъ вкуса, но не считалъ ихъ вредными для всхъ, какъ это проповдуютъ современные вегетаріанцы. Еще вступая въ должность учителя харьковскаго коллегіума, онъ не захотлъ брать причитающегося ему жалованья, полагая, что удо-вольствіе, которое онъ находитъ быть въ семъ случа полезнымъ по склонности своей, замняетъ ему всякую мзду; сдлавшись же странникомъ, онъ окончательно отказался отъ денегъ, и та-кимъ безсребренникомъ оставался до конца дней своихъ. Когда въ 1794 г. ученикъ и другъ его Ковалинскій, у котораго онъ гостилъ нкоторое время, нровожалъ его въ Украину и хотлъ дать ему на дорогу денегъ (а предстоялъ ему, 74 лтнему больному старцу, не малый путь изъ Орловской губерніи въ Харьковскую 1), Сковорода ршительно отказался. „Напутствуя его

1) Обыкновенно Григорій Саввичъ ходилъ пшкоит; но тутъ путь былъ слиш-еомъ веіикъ—и овъ иохалъ, імъ боіе, что чувствовала себя пездоровынъ. О ею страсти къ ншму хождевію свидетельствует сддующіі аикдотъ. Въ одво вреиа по большей дорог возвращался изъ Воронежа помщикъ Твашовъ (пріятель Григорія Саввича, у котораго тотъ подолгу прожввалъ) въ свое имвіе въ карет в ввдитъ по дорог пшеходца, въ которокъ, къ удовольствію своему, узнаетъ Грвгорія Саввича, идущаго съ своей вчпой котомкой и палкой, къ нему въ

27

всмъ потребнымъ, разсказываетъ Ковалинскій, давъ ему полную волю, по нраву его, выбрать, какъ хочетъ онъ, куда, съ кмъ, въ чемъ хать ему, представилъ ему для дороги, въ случа надобности, нужный запасъ, говоря: „возьмите сіе; можетъ быть въ пути болзнь усилится и заставитъ гд остановиться, то нужно будетъ заплатить"... „Ахъ, другъ мой! сказалъ онъ. Неужели я не пріобрлъ еще доврія къ Богу, что промыслъ его врно печется о насъ и даетъ все потребное во благовремен-ность?" Другъ его замолчалъ съ приношеніемъ своимъ. (1-е отд., стр. 38). Но и здсь опять таки не было отрицанія общественной необходимости денегъ, какъ видно изъ объясненія самого Сковороды (на которомъ мы остановимся дале при разбор обвиненій его въ Манихейской ереси); онъ только примнялъ это требованіе къ себ, потому что выбралъ роль бдняка голыша нищаго. Но подобно тому, какъ Сковорода не былъ про-повдникомъ аскетизма, такъ и въ своей личной жизни онъ не былъ аскетомъ. Онъ, правда, лъ умренно и по большей части простую крестьянскую пищу, но не изнурялъ себя голодомъ; онъ былъ противъ пьянства, какъ излишества, но, какъ въ письм къ Тевяшову, хвалилъ древне-римскія пирушки, приправленния мудрой бесдой, такъ и самъ не отказывался отъ нихъ, когда его приглашали къ себ добрые друзья и знакомые по случаю различныхъ радостныхъ событій своей жизни—именинъ, свадебъ и т. п. Мало того: тже близкіе къ нему люди постоянно доставляли ему подарки, выражая этимъ свое расположеніе къ

гости. Добрый помщикъ песказанво обрадовался этой встрч и хотлъ угадать Сковороду съ собой въ карету, чтобъ хать внст, uo ыпвакъ не ногъ его въ томъ убдвть. „Ни паве, ве треба иеви привыкать къ сему, се—мое, а то - твое изжай собв зъ Богомъ, я щ мож дожеву тебе—онъ тамъ на горци". Между тмъ въ это время наступала грозная туча пъ бурев, общавшая проливной дождь, и дйствительао Сковорода догиалъ Тевяшова и, къ удивленіи послдняго, былъ весь сухъ, тогда какъ небыло но дорог мста, гдбы укрыться отъ дождя. Какъ это ты, Григоріи Саввичъ, ухитрился укрыться отъ дождя, спросилъ его Тевяшовъ? Эге! Я жъ знявъ въ себе жупанъ и черевыкы и шапку и все те въ суму заховавъ, а якъ перейшовъ дожжвчокъ, я и иадивъ все сух и, якъ казавъ, догнавъ тебе; ио дурво пословыця каже: „швидко пойдешь, недалеко уидешъ" (Грагорій Савввчъ Сковорода. Біографвческій очеркъ—въ Ворон. Литерат. Сборнвв, изд. Н. Гарденииымъ Подъ редакціей П. Малыхива; вып. 1-й Вор. 1861 г., стр. 252 — 253).