Чтение онлайн

1) Московитянин, 1849, .і 24, стр. 68. ) Украинская старина, сгр. 68.

35

кое глубокое пониманіе заповди іюбви! Какая чуткость и ува-женіе къ убжденіямъ ближнихъ! Какая терпимость! Сковорода не боялся смерти, былъ готовъ къ ней и умеръ, какъ подобало умереть истинному философу, всю свою жизнь проповдывавшему безсмертіе. Онъ часто бесдовалъ о смерти со своимъ ученикомъ и другомъ М. И. Ковалинскимъ. „Страхъ смерти, говорилъ онъ ему, нападаетъ на человка всего сильне въ старости его. Потребно благовременно заготовить себя вооруже-ніемъ противу врага сего, не умствованіями—они суть не действительны—но мирнымъ расположеніемъ воли своей къ вол Творца. Такой душевный миръ приуготовляется издали, тихо въ тайн сердца растетъ и усиливается чувствіемъ сдланнаго добра, по способвостямъ и отношеніямъ бытія нашего къ кругу, занимаемому нами. Сіе чувстіе есть внецъ жизни и дверь безсмертія; впрочемъ, преходитъ образъ міра сего и, яко соніе возстающаго, уничтожается"... Жизнь наша, продолжалъ онъ дале, это сонъ мыслящей силы нашей. „Прійдетъ часъ, сонъ кончится, мыслящая сила пробудится и вс временныя радости, удовольствія, печали и страхи временности сей исчезнуть. Въ иной кругъ бытія поступить духъ нашъ, и все временное, яко соніе востающаго, уничтожится". (1-е отд., стр. 36). И если принять во вниманіе тотъ внутренній душевный миръ, котпрый давно уже создалъ себ Сковорода, если присоединить къ нему сознаніе сдланнаго имъ добра и глубокое убжденіе въ безсмертіи человческаго духа, то для насъ ста-нетъ вполн яснымъ, почему онъ не только безбоязненно, а даже съ радостію уходилъ изъ этого временнаго жилища въ предлы вчности. Вотъ описаніе его смерти. „Въ деревн (Панъ-Ивановк) у помщика А. Ковалевскаго небольшая „кимнатка" окнами въ садъ, отдльная, уютная, была его послднимъ жилищемъ. Впрочемъ, онъ бывалъ въ ней очень рдко; обыкновенно или бесдовалъ съ хозяиномъ, также старикомъ, добрымъ, благочестивымъ, или ходилъ по саду и по полямъ. Сковорода до смерти не переставалъ любить жизнь уединенную и бродячую. Былъ прекрасный день. Къ помщику собралось много сосдей погулять и повеселиться. Послушать Сковороду

35

было также въ предмет. Его вс любили слушать. За обдомъ Сковорода былъ необыкновенно веселъ и разговорчивъ, даже тлутилъ, разсказывалъ про свое былое, про свои странствія, испытанія. Изъ-за обда встали, будучи вс обворожены его краснорчіемъ. Сковорода скрылся. Онъ пошелъ въ садъ. Долго ходилъ онъ по излучистьшъ тропинкамъ, рвалъ плоды и раздавалъ ихъ работавшимъ мальчивамъ. Такъ прошелъ день. Подъ вечеръ хозяинъ самъ пошелъ искать Сковороду и нашелъ подъ развсистой липой. Солнце уже заходило, послдніе лучи его пробивались сквозь чащу листьевъ. Сковорода, съ заступомъ въ рук, рылъ яму—узкую, длинную могилу. „Что это, другъ Григорій, чмъ это ты занята?"—сказалъ хозяинъ, подошедши къ старцу. „Пора, другъ, кончить странствіе!"—отвтилъ Сковорода: и такъ вс волосы слетли съ бдной головы отъ истязаній! Пора успокоиться!—„И, братъ, пустое! Полно шутить! Пойдемъ!" „Иду! Но я буду провить тебя прежде, мой благодетель, пусть здсь будетъ моя послдняя могила"... И пошли въ домъ. Сковорода не падолго въ немъ остался. Онъ пошелъ въ „кимнатку", перемнилъ блье, помолился Богу и, положивши подъ голову свитки своихъ сочиненій и срую „свитку", легъ, сложивши накресіъ руки. Долго его ждали къ ужину, Сковорода не явился. На другой день утромъ къ чаю тоже, къ обду тоже. Это изумило хозяина. Онъ ршился войти въ его комнату, чтобъ разбудить его, но Сковорода лежалъ уже холодный, овостенлый ^)". Ковалинскій прибавляетъ, что передъ кончиною онъ завщалъ похоронить себя на возвышенномъ мст близь рощи и написать слдующую эпитафію: „Міръ ловилъ меня, но не поймалъ".

Эта эпитафія дйствительно виражаетъ смыслъ ею жизни, и онъ имлъ полное право выразиться о себ такимъ образомъ, не по тщеславію или самомннію, а по глубокому сознанію въ истин пройденнаго имъ жизненнаго пути, которымъ онъ шелъ прямо, ни разу не свернувъ въ сторону. Кь нему какъ нельзя боле подходить стихъ Кобзаря Украины: „мы просто йшлы—

') Утревияя звзда, 1833, стр. 89—91.

36

у насъ нема зерна неправды за собою". „Міръ меня ловилъ, но не поймалъ". Это не значитъ, чтобы Г. С. Сковорода считалъ себя какимъ-нибудь анахоретомъ, вполн отршившимся отъ жизни и ея интересовъ. Онъ и не былъ, и не считалъ себя такимъ отшельникомъ, такимъ мертвымг членомъ общества. Наоборотъ и въ ученіи, и въ жизни онъ стремился къ живой общественной деятельности, понимая ее очень широко, вводя сюда и умственный прогрессъ, и нравственное усовершенствованіе. Онъ только не хотлъ быть рабомъ міра, или иначе, рабомъ господствовавшихъвънемъ мнній(съ его точки зрнія ложныхъ), закоренлыхъ и вредныхъ для общаго блага предразсудковъ. Онъ хотлъ неприкосновенно сохранить яркую индивидуальность своего ума и жизни, провести ихъ благополучно среди безчисленнаго множества подводныхъ камней и мелей, которыми преисполненъ былъ „міръ", и ввести въ тихую гавань и пристанище внутренняго душевнаго нашего храма Божія. И это ему вполн удалось. Яркимъ пламенемъ горлъ этотъ свтиль-никъ истины и добра въ продолженіе нсколькихъ десятковъ лтъ, окружающей его тьмы суеврій, невжества, схоластики, лицемрія, ханжества. Приходилось ему держать нердко фонарь для слпыхъ, быть звонаремъ для глухихъ; но это его не останавливало; его искреннее, откровенное слово раздавалось и въ послдніе годы жизни такъ же точно, какъ и въ начал его общественной дятельности; остались неизмнными даже вкусы и привычки, характеръ; онъ сохранилъ до конца дней своихъ простоту, добродушіе, любовь къ тихимъ назидательнымъ бесдамъ въ тсномъ пріятельскомъ кругу. Сюжетомъ этихъ бесдъ являлся все тотъ же основной вопросъ—господство духа надъ плотью. Узжая отъ Ковалинскаго и обнимая его въ послдній разъ, собираясь переселиться въ новый міръ Вчности, онъ обратился къ нему съ слдующимъ послднимъ напомина-ніемъ: „можетъ быть, больше я уже не увижу тебя! Прости! Помни всегда, во всхъ приключеніяхъ твоихъ въ жизни то, что мы часто говорили: свтъ и тьма,глава и хвостъ, добро и зло, вчность и время" (1-е отд., стр. 38). И Ковалинскій оста-вилъ намъ краткую, но чрезвычайно мткую характеристику

37

своего учителя въ сочиненной имъ эпитафіи. Здсь каждое слово иметъ глубокій смыслъ и оправдывается всею совокупностью извстныхъ намъ документальныхъ данныхъ о Сковород. Вотъ эта превосходная эпитафія, свидтельствующая не только объ огромномъ уваженіи, правильнее, благоговніи Ковалинскаго къ Сковород, но и о необыкновенно тонкомъ пониманіи его личности и характера.

„Ревнитель истины, духовный богочтецъ, И словомъ, и умомъ, и жи.інію мудрецъ: Любитель простоты и отъ суетъ свободы, Безъ лести другъ прямой, доволенъ всмъ всегда, Достигь наверхъ наукч, познавши духъ прирпды, Достойный дія сердецъ примръ Сковорода".

„Ревнитель истины".

Да, это былъ постоянный искатель и смлый поборникъ правды, всю жизнь свою ловившій птицу—истину, видвшій въ этомъ смысл своей жизни и чистый родникъ неизсякаемыхъ радостей бытія; это былъ правдолюбецъ, какъ въ ученіи, такъ и въ жизни не допускавшій и не знавшій никогда никакихъ компромиссовъ съ житейскими требованіями и правилами узко понятой морали. ,,Духовный богочтецъ"... Можно ли было короче и вмст съ тмъ точне выразить другую не мене характерную черту міросозерцанія Сковороды—его внутреннюю духовную религію, столь тсно связанную съ истинно фило-софскимъ стремленіемъ къ истин? „И словомъ, и умомъ и жи-знію мудрецъ". Здсь ближайшимъ образомъ опредляется характеръ мудрости Сковороды и вмст съ тмъ типичная особенность его какъ философа: слово у него не расходилась, а тсно сливалось съ мыслью, а жизнь вполн соотвтствовала слову; онъ училъ такъ, какъ думалъ, и жилъ такъ, какъ училъ. „Любитель простоты и отъ суетъ свободы"... Боле всего онъ любилъ простоту въ жизни и ненавидилъ суету міра, который длаетъ человка своимъ рабомъ; онъ стремился къ внутренней свобод и полной независимости духа, которая одна равно въ состояніи дать всякому человку счастіе. „Безъ лести другъ прямой"... Да, это былъ дйствительно не льстивый истинный другъ, цниншій дружбу, какъ одно изъ самыхъ высокихъ благъ

37

жизни; онъ предъявлялъ къ ней очень болыпія требованія, но и самъ въ полной мр имъ удовлетворял дружба замняла ему бездомному страннику личныя привязанности—родныхъ, жену, дтей; неудивительно, поэтому, что въ нее онъ вклады-валъ вс силы своего горячаго, преданнаго, отврытаго, бьюща-гося любовью къ человчеству сердца. Сердечно любя и уважая своихъ друзей, онъ не только никогда не льстилъ ихъ сдабостямъ, а, наоборотъ, всегда отмчалъ таковыя и не скрывалъ передъ ними своихъ задушевныхъ убжденій, хотя бы они были имъ ненріятны и могли вызвать временное или даже и полное охлажденіе; къ этому влекла его искренность и прямота его натуры, не выносившей никакой фальши и сдлокъ. „До-воленъ всмъ всегда"... Это довольство собой было результатомъ душевнаго мира, идею котораго проповдывалъ Сковорода и который царилъ въ его собственномъ сердц; онъ слилъ свою волю съ волей Божіей и вслдствіе этого достигъ оптимистиче-скаго, жизнерадостная настроенія, которое сопровождало его до самой смерти, съ которымъ онъ ушелъ и въ могилу, поб-дивъ въ себ страхъ этого неизбжнаго конца, бывшаго въ его глазахъ только давно желанною гаванью и иокоемъ. ,,Достигъ наверхъ наукъ, познавши духъ природы... Сковорода не былъ только начегчикомъ, какъ многіе изъ древне-русскихъ писателей; это былъ настоящій глубокомысленный ученый, достигшій научныхъ вершинъ, работавшій самостоятельно въ избранномъ имъ род знаній и значительно подвинувшій ршеніе многихъ спеціальныхъ вопросовъ; вмст съ тмъ это былъ широко образованный человкъ, воспитавшій свой умъ на классической литератур и философіи; природныя способности въ соединеніи съ духомъ научной пытливости и съ общимъ образованіемъ, которое онъ старался повернуть изъ его западно-европейскаго первоисточника, помогли ему создать цльное, свободное отъ противорчій міросозерцаніе, которое онъ проиодилъ всю свою жизнь. Его ученіе было посвящено висшимъ вопросамъ духа и касалось съ одной стороны человка, а съ другой природы, этого большаго міра, который, по его мннію. состоялъ изъ безчислен-наго множества другихъ менынихъ міровъ. „Достойнй для

38

сердецъ примръ Сковорода'1... Жизнь Сковороды, стоявшая въ полномъ соотвтствіи съ учевіемъ, посвященная исключительно дятельной любви къ Богу и ближнему, является высокимъ образцомь, достойнымъ подражанія. Но особенно поучительна -его общественная работа надъ своимъ нравственнымь усовер-шенствовапіемъ; она дйствуетъ уже не на умъ, а на наше чувство; она не поражаетъ, не удивляетъ, а трогаеть насъ, заставляешь биться наше сердце горячимъ сочувствіемъ къ пылкому любвеобильному сердцу этого человка, котораго нкото-рые, однако, называли мизантропомъ и песси мистомъ!

Д. Вагалй.

Киевская старина 1895 №6

Украинскій философъ Григорій Саввичъ Сковорода1).

ГЛАВА 2-я.

Значні Г. С. Сковороды.

Познакомивъ читателя съ міросозерцаніемъ и жизвью Сковороды, мы тмъ самимъ дали нкоторый матеріалъ и для суж-денія о значеніи его. Но это на столько важный и сложный вопросъ, что на немъ нужно остановиться подробне, ему необходимо посвятить отдльную главу, тмъ боле, что въ изсл-довавіяхъ, касающихся его личности и ученія, объ этомъ мы находимъ только отрывочный и далеко не всегда обоснованныя замчанія. Да и едва ли возможно было раньше, когда большая часть его важнйшихъ трудовъ не была извстна ученому міру, сдлать оцнку ихъ литературнаго значенія; тогда можно было говорить только о непосредственномъ вліяніи его личности и оригинальнаго характера, да и то не съ такою полнотою и обстоятельностью, какія возможны теперь для насъ, благодаря но-вымъ біографическимъ матеріаламъ.

Но мы ясно представляемъ себ затрудненія, ожидающія насъ при ршеніи даннаго вопроса; мы прекрасно понимаемъ, вакъ легко вообще впасть въ крайности при оцнк общественных и литературных дятелей стараго времени: размры всякихъ вліяній съ трудомъ вообще, по самому характеру своему, поддаются точному опредленію, а между тмъ мы должны дать

') См. „Кіев. Стар." № 3 1895 г.

39

именно опредленіе, которое представляло бы значеніе дятеля и не въ уменьшенном, и не въ увеличенном масштаб; въ одномъ случа мы будемъ не праны передъ памятью покойника, въ другом—передъ современными читателями. Въ виду всего этого мы постараемся основывать свои выводы исключительно на документальныхъ данныхъ, руководствуясь въ сужденіяхъ тою осторожностью, которая обязательна для всякаго объективнаго историка.

Въ вопрос о значеніи Г. С. Сковороды нужно различать дв стороны—вліяніе его идей на общество и степень их оригинальности. Въ предшествующей глав мы познакомились с Г. С. Сковородой, какъ съ мыслителем. Он желал распространенія своих идей въ современном ему обществ, употреблял для этого извстныя средства и достигал своей цли, съ одной стороны, посредством устной проповди, а съ другой—посредствомъ своихъ сочиненій; огромное значевіе въ этом дл :.'млъ также живой, наглядный примр его собственной жизни, въ которой онъ, какъ мы видли, совершенно осуществил требованія своего высокаго нравственнаго идеала. Правда, Сковорода при жизни не печатал своихъ трудов, но причину этого явленія мы объяснили уже выше это зависло главны мъ образомъ от условій его жизни и от свойствъ его характера. Тмъ не мене сочиненія его находили себ широкое распространеніе вь рукописях и выходили таким путем далеко за предлы Украины. У многих лиц были цлыя коллекціи его рукописей, и они въ свою очередь давали ихъ списывать другимъ. Мало того: точно таким же образомъ распространялись и его письма, которыя списывались и перечитывались наравн съ учеными трактатами, къ которымъ они впрочем и подходили по своему характеру и содержанію. Ведя въ теченіе 30 лтъ странническую жизнь, Сковорода сталкивался съ массою людей изъ всхъ слоев мстнаго слободско-украинскаго общества. У него были друзья и знакомые, у которых опъ

40

останавливался и нроживалъ подолгу или захаживалъ въ гости, и среди духовенства, и среди свтскаго общества: съ этими лицами онъ велъ переписку, присылал и посвящалъ имъ свои сочиненія, велъ устныя бесды—и всмъ этимъ пользовался для распространена своего ученія, для борьбы съ закоренлыми привычками и предразсудками.

Почти полное собраніе сочиненій Сковороды было, напри-мръ, у его ученика и друга М. И. Ковалинскаго; все это были автографы Сковороды, присланные ему въ даръ по большей части съ посвятительными письмами; въ 4-хъ сборниках, находящихся нын въ Румянцовскомъ музе, их содержится 12; въ 5-мъ заключаются письма Сковороды, при чем заслуживает вниманія то обстоятельство, что сюда внесены и нкоторыя письма, адресованныя не къ Ковалинскому (копіи 2-х писем к В. М. Зембровскому, копіи письма къ какому то Ивану Васильевичу и неизвстному, оригинал письма къ нкоему Василію Максимовичу. Коллекцію Сковородинскихъ трудовь имл протоіерей ед. Залсскій; она была пожертвована въ библиотеку харьковскаго университета его сыномъ священником о. Михаилом въ отвтъ на обращеніе Измаила Ивановича Срезневскаго. Любопытное письмо его, как отраженіе взглядовъ консер-вативнаго представителя послдующаго поколнія, мы приведем въ дальнйшемъ изложеніи. Усердно заботился о собраніи рукописных трудов Г. С. Сковороды свящ. Іаковъ Правицкій, какъ это видно из их переписки, опубликованной недавно Вс. Изм. Срезневским. „Если ты уже переписал мои новыя со-чиненія, пишет Сковорода Правицкому, то верни ко мн оригиналы; также пришли вмст съ оригиналами и тотъ мой діалогъ, который ты обыкновенно хвалишь боле других; по переписк он будет прислан теб обратно ')". Въ другом письм Г. С. Сковорода пишет: „Не печися о „Разговор Марка". Онъ всегда есть вашъ и возвратится въ твою книгохранку. „Лотову жену" хочется докончать. Однакъ принесу съ собою, да