Чтение онлайн

28

нему; такъ, Ковалинскій и жена его посылали ему музыкальные инструменты, очки, книги и трубку (значить, Сковорода курилъ), сыръ, рыбу, платочки; харьковскій купецъ (бывшій потомъ го-родскимъ головою), Е. Е. Урюпинъ, принималъ его у себя въ дом, сдлалъ пиръ, а потомъ свабдилъ его на дорогу виномъ въ бочоночк (другой бочоночекъ даль ему Дубравинь ); свящ. Іакова Правицкаго Григорій Саввичъ просилъ о присылк ему Бабаевскаго (домашняго) пива, очковъ, зимнихъ сапогъ (ко-товъ) и, наконецъ, лимоновъ и ягоднаго соку; въ этомъ послд-немъ онъ нуждался по случаю болзни (горячки), остатки которой мучили его въ это время2). Чистымъ источникомъ неиз-якаемыхъ радостей была для Г. С. Сковороды природа, на лон которой онъ проводилъ большую часть своего времени. Онъ не любилъ, какъ мы видли, городовъ и предпочиталъ имъ села, но и въ этихъ послднихъ выбиралъ „пустыни", т. е. самыя уединенныя мста—лса, сады, паски и т. п. Вотъ стихотвореніе несомннно автобіографическаго характера; въ немъ Сковорода изображаетъ собственную жизнь въ обычной деревенской обста-новк: „о селянскій, милій, любый мой покою, всякій печали лишенный! О источниковъ шумъ журчащихъ водою, о лсъ зем-ный, прохлажденный, о шумящи кудри волосовъ древесныхъ, о на лукахъ зелень красна, о самота- мати ради душъ небесныхъ, о сумна тихость ужасна, гд разв гласъ только птичое даетъ вол да соплка Пастухова, какъ вигонитъ овцы въ благовоние поле или въ домъ пригонитъ знова! О мой столикъ малій, ни скупъ ни излишній стравами (кушаньями) сельскими набратій! Ни т, чтобъ господскій раздражнить вкусъ пишній, кухарь присмачилъ (сдлалъ вкусне)нанятій, но что синамъзъ батькомъ, наспвгаимъ зъ орання сама варитъ мати въ дом! О библіотеко ты моя избранна, о немногимъ книги чтомы"! (2-е отд., стр.289 — 290). Практика воспитаны Сковороды находится въ полномъ со-отвтствіи съ его теоріей. Въ такомъ дух онъ воспитывалъ своего питомца Василія Томару и особенно Мих. Ковалинскаго,

1) Эти бочоночки подали потомъ поводъ къ превратвымъ толкованіямъ. ») Письма Г. С. Сковороды къ свящ. ІІравидкому, стр. 13, 21, 10.

281

въ такомъ дух онъ велъ преподававіе и въ Харьковскомъ Коллегіум. „Сковорода, поселившись у Тамары, началъ раньше воздлывать сердце воспитанника своего и, разсматрипая природный склонности его, помогать только природ въ ращеніи направленіи легкимъ, нжнымъ, нечувствительным^ а не безвременно обременять разумъ его науками, и воспитанникъ привязался къ нему внутреннею любовію" (1-е отд., стр. 4—5). Къ Ковалинскому онъ всецло примнилъ сеою педагогическую теорію: заботился и объ его здоровь ), обращалъ вниманіе на эстетическую сторону его развитія, но главное, дйствовалъ развивающимъ образомъ на его умъ и сердце. Вотъ что говоритъ объ этомъ самъ Ковалинскій: „Григорій (Саввичъ) часто началъ посщать его и, по склонности молодого человка, занимать его музыкою и чтеніемъ книгъ, служившихъ поводомъ къ разговору и нравоученію, открывъ въ молодомъ человк сердце, какого желалъ, и способности природныя, каковыя лю-билъ, обратилъ вниманіе свое на удобреніе разума его и духа" (1-е отд., стр. 12). Сковорода хотлъ сдлать изъ Ковалинскаго своего ученика и послдователя—и достигъ этого. Обь этомъ категорически свидтельствуютъ съ одной стороны самъ Кова-линскій, а съ другой—письма къ нему Сковороды, раскрывающія передъ нами во всхъ подробностяхъ этотъ процессъ нравственнаго перерожденія ученика подъ вліяніемъ учителя (на этомъ мы еще остановимся ниже). Ковалинскій былъ не только ученикомъ Сковороды по Харьковскому Коллегіуму, но и его интимнымъ питомцемъ, котораго онъ полюбилъ сразу, и эта любовь, съ теченіемъ времени, только усиливалась; другіе ученики Сковороды по Коллегіуму, конечно, стояли отъ него несравненно дальше, но и къ нимъ онъ примнялъ свою систему нравственнаго воспитанія, открывъ для нихъ курсъ христіан-скаго добронравія, въ которомъ кратко изложилъ сущность своего христіанско-философскаго міросозерцанія. Наконецъ, тже идеи онъ проповдывалъ и впослдствіи, оставивъ педагоги-

1) Объ этомъ сиидтельствуетъ одно изъ писемъ его къ Ковалинскому; 1-е отд., стр. 76—78, ср. также 70.

282

ческую дятельность въ Коллегіум и сдлавшись странегвующимъ народнымъ учителемъ въ "широкомъ и благороднйшемъ смысл этого слова. И здсь онъ оставался наставникомъ, учителемъ съ тою только разницею, что наставлялъ не дтей, не юношей, а взрослыхъ. Характерною особенностью его педа-гогическихъ пріемовъ было то, что онъ не подлаживался подъ вкусы и привычки своихъ слушателей, а, наоборотъ, всмъ, всегда и везд, прямо и открыто излагалъ свои мннія, изобличалъ заблужденія и предразеудки. И понятно, почему швейцарцу Вернету такая прямая откровенность рзкая проповдь истины представлялась неудобной; по его мннію, истина должна быть всегда прикрыта пріятною завсою.

Но Своворода, со своимъ прямодушіемъ и чистосердечіемъ, былъ далекъ отъ всякой искусственности и фальши. Онъ говорилъ и длалъ то, что думалъ и чувствовалъ. Такъ онъ поступалъ и въ самомъ святомъ дл своей жизни—религіи. Здсь опять онъ жилъ такъ, какъ училъ. Въ ученіи своемъ онъ, какъ мы знаемъ, постоянно обращалъ вниманіе на внутреннюю сторону христіанства, указывалъ и здсь, какъ везд, на превосходство духа надъ вншностью, обрядомъ, церемоніей. Онъ былъ въ полномъ смысл этого слова духовнымъ христіаниномъ, постоянно всмъ сердцемъ своимъ стремившимся къ Богу. „Въ лишеніяхъ своихъ, говоритъ Ковалинскій, призывая въ помощь вру, не полагалъ оной въ наружныхъ обрядахъ однихъ; но во умерщвленіи самопроизволенія духа, т. е. побужденій отъ себя происходящихъ, въ заключеніи всхъ желаній своихъ въ волю всеблагаго и всемогущаго Творца но всмъ предпріятіямъ, намреніямъ и дламъ. Онъ единственно занимался повелвать чувству своему и поучать сердце свое не дерзать господствовать надъ норядкомъ промысла Божія, но повиноваться оному во всей смиренности" (1-е отд., стр. 11). Ночью онъ отдыхаль отъ своихъ глубокихъ размышленій; легкій, тихій сонъ укр-плялъ его силы, изнуренныя дневными подвигами. Полунощное время онъ всегда посвящхлъ молитв, которая протекала вь глубокомъ сосредоточены чувствъ и безмолзіи природы и потому сопровождалась богомысліемъ. Ковалинскій очень картин-

283

но рисуетъ внутреннюю борьбу, происходившую при этомъ въ Сковород. Тогда онъ, говоритъ К., собравъ вс чувства и помышленія въ кругъ внутрь себя и обозрвъ окомъ суда мрачное жилище своего перстнаго человка, такъ воззывалъ оныя къ началу Божію: возстаните лнивіи и всегда низу поникшіи ума моего помыслы! Возьмитеся и воввыситеся на гору вч-ности. Тутъ мгновенно брань открывалась и сердце его делалось полемъ рати: самолюбіе вооружалось съ міродержателем ъ вка—свтскимъ разумомъ, собственными бренности человче-ской слабостями и всми тварями, нападало сильнйше на волю его, дабы плнить ее, возстать на престол свободы ея и быть подобнымъ Вышнему. Богомысліе вопреки приглашало волю его къ вчному, единому, истинному благу Его, вездесущему, вся исполняющему и заставляю его облещись во вся оружія Божія, дабы возмощи ему стати противу кознемъ лжемудрія. Какое бореніе! Колико подвиговъ! Возшумша и смятешася: надлежало бодрствовать, стоять, мужаться. Небо и адъ борются въ сердц мудраго, и можетъ ли онъ быть празденъ, безъ дла, безъ подвига, безъ пользы человчеству? Тако за полунощные часы провождалъ онъ въ бранномъ ополченіи противу мрачнаго міра. Возсіявающее утро облекало его въ свтъ побды и въ торягеств духа выходилъ онъ въ поле раздлять славословіе свое со всею природою. Сей былъ образъ жизни его". Таково было недланіе Сковороды. „Можно было жизнь Сковороды назвать жизнію". Такимъ характеромъ отличалось пустынножительство, отшельничество, монашество Сковороды.

Но это была только одна половина его жизни, посвященная внутреннему самопознанію и созерцанію, непосредственному обращенію къ Богу. Другая была направлена къ об-щенію съ людьми и проповди имъ тогоже вчнаго духа, Бога, къ которому стремился онъ самъ. Тамъ Сковорода исполнялъ заповдь любви къ Богу, тутъ другую зановдь—любви къ ближнему. Этимъ чувствомъ руководился онъ, посщая больныхъ, обращая на путь правды и добра заблудившихся. Отшельникъ въ немъ соединялся съ проповдникомъ нравственности. Сосредоточившись исключительно на такомъ чисто духовноиъ Бого-

31

познаніи, возбудивъ вс свои чувства и помышленія къ служенію этому невидимому Духу, по себ только считая обряди формою, подъ которою должна скрывать ея внутрення сила, Сковорода лично самъ не придерживался ихъ, и это потому что усвоиль себ другой путь—прямого внутренняго непосредственная общенія съ Богомъ. Конечно, онъ не удовлетворялъ вь данномъ случа гребованіямъ обычной православной ортодоксальности. „Сковорода думаль, что совершенство человка состоите въ дланіи истинной пользы ближнему и что таинства и обряды тайноводства относительны къ слову, а царствіе Божіе есть въ сил или въ дл. (1-е отд., стр. 13—14). Стараясь подъ буквальнымъ смысломъ везд открыть высшій духовный, Сковорода вносилъ это аллегорическое толкованіе въ объясненіе таинствъ и разныхъ библейскихъ повствованій; съ этой точки зрнія онъ объяснялъ таинство евхаристіи, воскресеніе мертвыхъ, судъ Божій, адъ, рай. Вотъ какъ понималъ онъ воскресеніе и судъ Божій. Грядетъ часъ и нын есть, егда мертвіи услышатъ гласъ сына Божія и слышавше оживутъ. Аще убо и нын часъ есть, то почто на утріе на тысящу лтъ, на нсколько вковъ и кру-гообращеній планетъ откладываемъ жизнь, смерть, воскресеніе, судъ, гласъ Сына Божія? Нося уже въ себ огнь неугасаемый мучительныхъ желаній и чувствій и червь неусыпаемый угры-зеній совсти, можемъ ли сказать, что мы еще не осуждены, что гласъ Сына Божія не слышится въ насъ еще, что труба Божія не низвела еще къ намъ судію страшнаго, праведнаго, судящаго якоже слышитъ онъ сердце наше?" (1-е отд., стр. 20). „Знаю, что многихъ умы ищутъ равновсія въ награжденіяхъ и наказаніяхъ, полагая на свои всы мру и число дла человческія и судъ Божій. Другъ мой! Величайшее наказаніе за зло есть сдлать зло, какъ и величайшее воздаяніе за добро есть длать добро. Любовь добродтели подобна свту огня; зажги огнь—тотчасъ свть осіяетъ глаза твои, возлюби, возчувствуй охоту къ добродтели— тотчасъ сердце твое освтится веселіемъ. Любовь къ порокамь подобна потушенному огню: погаси огнь,—тотчасъ тьма покрыла очи твои; не знаешь, куда идешь, нтъ теб различія вещей, міръ не существуетъ для тебя лучшею и величайшею частію:

285

се наказа ніе уже постигло тебя съ самимъ дйствомъ. Если Богъ везд, то можетъ ли беззаконникъ быть безъ него? Нтъ! Богъ есть въ немъ, судія его, мститель, терніе его, огнь и жупелъ, духъ будетъ, часть чаши ихъ" (1-е отд., стр. 36—37). Аллегорическому толкованію Нреображенія и Воскресенія Господня Сковорода посвятилъ дв проповди, которыя цликомъ вошли въ его „ГІотопъ зміинъ". Злые духи, съ сатаною во глав,— это, по мннію Сковороды, злыя, т. е. плотскія наши мысли, и онъ картинно изобразилъ борьбу въ человк этихъ добрыхъ и злыхъ мыслей, ангельскаго и діавольскаго сердца въ своемъ произведеніи „Борьба архистратига Михаила съ сатаною". Грхи— это наши страсти; чистосердечіе и спокойствіе—это добродтели. (2-е отд., стр. 192). Въ письм къ нкоему Кириллу1) онъ говоритъ: все оставляю и оставилъ и въ теченіе всей своей жизни намренъ только стремиться къ тому, чтобы уразумть, что такое смерть Христова, что означаетъ воскресеніе, ибо никто не можетъ возстать со Христомъ, если раньше не умретъ съ нимъ. Намъ снится, что мы постигли высоту священнаго писанія, между тмъ, какъ мы не знаемъ, что такое крещеніе и причащеніе2), хотя эти таинства и считаются понятными для всякаго. Не слдуетъ искать Господа только въ храм: онъ близъ насъ, съ нами, внутри насъ; Духъ святой внутри насъ, будучи стражемъ всего добраго и дурнаго; нтъ добраго человека, у котораго не было бы Бога въ сердц.

Въ церковь Сковорода обыкновенно не ходилъ, но молился всякую ночь въ глубокомъ уединеніи, устремляя свои помыслы къ невидимому Богу. Это отрицаніе обрядовъ и таинствъ сбли-жаетъ какъ бы Сковороду съ сектантами; но, на самомъ дл онъ чувствовалъ глубокое внутреннее нерасположеніе ко всякому сектанству и при томъ даже въ его иде, ибо оно ско

32

вывало челонка опредленными формами, противъ которыхъ онъ боролся всю свою жизнь. Въ этомъ отношенія между нимъ и основателями русскаго раскола цлая пропасть. Т готовы были душу свою положить за единую букву азъ, между тмъ какъ Сковорода доказывалъ, что познаніе Бога и правды доступно не только всмъ безъ различія христіанамъ, но и нко-торымъ лучтимъ представителямъ стараго классичесваго язычества. У Сковороды вовсе не было религіозной нетерпимости, фанатизма и исключительности: наоборотъ онъ вооружался противъ нихъ чрезвычайно горячо и рзко въ своихъ сочиненіяхъ; онъ ихъ отождествлялъ съ суевріемъ и считалъ не мсне вреднымъ явленіемъ, чмъ и безвріе. „Благочестивое сердце, по его словамъ, между высыпанными курганами буйнаго без-божія и между подлыми болотами рабострастнаго суеврія, не уклоняясь ни вправо, ни влво, прямо течетъ на гору Божію". Секты, по его словамъ, происходятъ изъ суеврій. „Изъ суеврій, говоритъ онъ, родились вздоры, споры, секты, вражды междоусобныя и странныя, ручныя и словесныя войны, младенческіе страхи пр." (2-е отд., стр. 252—253). Сковорода, можно сказать, не отрицалъ таинствъ и обрядовъ въ ихъ сущности, а, только старался найти въ нихъ высшій смыслъ и значеніе, понималъ ихъ духовно, аллегорически, т. е. относился къ нимъ такъ, какъ и къ Библіи вообще. Это не было, такимъ образомъ, настоящее принцииіальное отрицаніе или разореніе закона, а только пополненіе его. Такъ онъ самъ смотрлъ на это дло. „Многіе, говорилъ Сковорода, не разумя меня или не хотя разумть, клевещутъ, якобы я отвергаю исторію ветхаго и новаго завта, потому что признаю и исповдую въ оной духовный разумъ, чувствую Богописанный законъ и усматриваю Су-щаго сквозь буквальный смыслъ. Я пополняю симъ исторію, а не разоряю, ибо какъ тло безъ духа мертво, такъ и священное писаніе безъ вры; вра же есть невидимыхъ извщеніе. Когда я хвалю доблесть воина, неустрашимость, мужество, храбрость его, то симъ не уничтожаю нарядовъ его, ни оружія его. На-рядъ, убранство, оружіе воина есть исторія, а разумъ и слова сей исторіи есть духъ воина, дла его... Но историческіе хрис

33

тіане, обрядные мудрецы, буквальные богословы, человки, духа не имуще, хулятъ то, чего не разумютъ" (1-е отд., стр. 34, 36). Правда лично для себя онъ не считалъ необходимымъ вншнихъ формъ Богопочитанія; но это потому, что онъ всецло предался, посвятилъ себя внутреннему непосредственному об-щенію съ Божествомъ, что, конечно, было доступно только та-кимъ исключительно релизіознымъ людямъ, какимъ былъ онъ. Но и въ этомъ личномъ отрицаніи обрядности была огромная разница между Сковородой и сектантами: онъ не увлекался духомъ отрицанія и не длалъ изъ него сущности своей рели-гіозной системы или даже знамени его, какъ это ми видимъ у многихъ изъ нихъ. И тутъ онъ оставался въ вксокой степени послдовательнымъ: еслибы отрицаніе обрядности онъ возвелъ въ своего рода культъ, онъ бы этимъ самимъ придалъ ей такое важное значеніе, какого она отнюдь не имла въ его глазахъ, онъ бы сталъ въ противорчіе съ основами своего міросозер-цанія. Но онъ этого не сдлалъ и остался вренъ себ и въ данномъ случа также точно, какъ былъ послдователенъ въ от-ношеніи къ вегетаріанству. Прекрасной иллюстраціей къ этому могутъ послужить три случая изъ его жизни, которые отнюдь не являются доказательствомъ его непослдовательности или слабости характера, а наоборотъ ярко рисуютъ его высоко нравственную личность и свидтельствуютъ о полномъ отсутствіи въ немъ религіознаго фанатизма, исключительности. „Нкогда, разс-казываетъ Баталинъ, Григорій Саввичъ Сковорода жилъ въ Острогожск. Въ это время прибылъ туда преосвященный Тихонъ. Узнавъ о его прізд, Г. С. всячески избгалъ случая встртиться съ нимъ; но преосвященный непремнно желалъ видть этого необыкновеннаго человка и упросилъ хозяина дома, гд жилъ малороссійскій философъ, доставить ему случай къ этому. Случай вскор и представился, не смотря на ісе нежеланіе Г. С. Сковороды. Посл обычныхъ привтствій завязался разговоръ. Между прочимъ преосвященный снросилъ у Г. С, до чего онъ боле охотникъ. „До пчелъ", отвчалъ тотъ. За этимъ, разумется, пошли разсказы о пчелиномъ государств, о примрномъ благоустройств этихъ наскомыхъ

34

и пр. Незамтно собесдники коснулись и религіи. „Почему вы не ходите никогда въ церковь"?, спросилъ преосвященный у Г. С. „Если вамъ угодно, я завтра же пойду", отвчалъ философъ—и дйствительно, на другой же день сдержалъ свое слово. Преосвященный никакъ не могъ надивиться такой противоположности между сочиненіями и поступками знаменитаго любомудра Малороссіи')" А секретъ заключается въ томъ, что такого противорчія и не было: оно явилось результатомъ сла-баго, поверхностнаго знакомства съ трудами и воззрніями нашего украинскаго мудреца. Сковорода, не впадая въ противо-рчіе съ собою, могъ, действительно, явиться въ церковь, па зовъ архипастыря, хотя обыкновенно предпочиталь молиться въ полномъ и глубокомъ уединеніи. Другой случай передаетъ из-встный К. С. Аксавовъ. „Однажды въ церкви въ ту минуту, какъ священникъ, выйдя изъ алтаря съ дарами, произнесъ: „со страхомъ Божіимъ и врою приступите", Сковорода отд-лился отъ толпы и подошолъ къ священнику. Послдній, зная причудливый нравъ Сковороды и боясь пріобщить нераскаявша-гося (вроятно, Сковорода не исповдывался у него), спросилъ его: „Знаешь ли ты, какой великій грхъ ты можешь совершить, не нриготовавшись? И готовъ ли ты къ сему великому таинству? „Знаю и готовъ!", отвчалъ суровый отшельнивъ, и духовникъ, вря его непреложнымъ словамъ, пріобщилъ его охотно 2)". Третій случай относится уже къ къ послднимъ ча-самъ его жизни, когда онъ проживалъ у своего друга пом-щика Анд. Ковалевскаго. Этотъ послдній, „видя его крайнее изнеможете, предложилъ ему нкоторые обряды для приуго-товленія къ смерти. Онъ, какъ Павелъ апостолъ (посланіе къ Римл., гл. 3-я, стр. 28), почитая обряды обрзанія ненужными для истинно врующихъ, отвтствовалъ, подобно какъ Павелъ же іудеямъ обрядствующимъ. Но, представя себ совсть сла-быхъ, немощь врующихъ и любовь христианскую, исполнилъ все по уставу обрядному и скончался." (1-е отд. стр. 39). Ка-