Чтение онлайн

В романе Стокера господству околдовывающего голоса противостоят современные формы записи (от машинописи до телеграфа), которые проводят жесткую границу между современностью и ее пороками [219] . Как отмечает Харкер в своем дневнике:

если только, конечно, я не обманываюсь в собственных ощущениях, минувшие столетия сохранили над нами особую магическую власть, перед которой поистине бессилен любой прогресс [220] .

Безумец Ренфилд называет Дракулу хозяином, и голос хозяина — одна из тех сил, о которых говорит Харкер. Позже вампирическая связь Дракулы с укушенной Миной проявляется в его бесплотных словах. Подобно чревовещателю, Дракула передает свой голос манекену, в который превращается Мина под его гипнотическим воздействием. Сам граф обретает своего рода радиоприсутствие в голосе, который слышит Мина, — в развоплощенном звуке. Однако этот же акусматический голос используется против графа, когда Ван Хельсинг понимает, что радиосигнал Дракулы может быть отслежен через его связь с Миной. Как только Ван Хельсинг настраивается на канал вещания Дракулы, он может вычислить его присутствие. Ван Хельсинг манипулирует загипнотизированной Миной, как GPS-навигатором, чтобы узнать местонахождение Дракулы. «Расскажи мне, что он слышит», — приказывает Ван Хельсинг квазивампиру. «…Удары волн о борт корабля и бурливая вода, темнота и благоприятные ветры, — сообщает Мина. — Всюду мрак. Слышу журчание воды наравне с моим ухом и какой-то треск, точно дерева о дерево. […] Где-то есть скот» [221] . Для победы над Дракулой требуется хитроумный прием подслушивания, с помощью которого Ван Хельсинг преобразует голос хозяина в географические координаты.

Влияние Дракулы в романе во многом обусловлено силой его голоса как формой непосредственного контакта. Этот голос, в сущности, не поддается сигнификации. В нем нет ни сообщения, ни семиозиса — только звук. Это голос радикального другого, усиленный притягательностью сирен. Этот чистый звук контрастирует с богатством стокеровского текста, который является продуктом обширной медиации и бюрократических технологий. Магический голос Дракулы обезвреживается не затыканием ушей воском, а путем превращения загадочного голоса в информацию.

То, что голос Дракулы оборачивается его собственной гибелью, — ирония, свидетельствующая об успехе в создании информационной сети охотниками на вампиров, то есть в создании устройств для «механической обработки дискурса» (в терминах Фридриха Киттлера) [222] . Мы видим победу модерна над голосом в образе Мины, которая играет роль редактора, библиотекаря и архивариуса. Она готовит машинопись, необходимую для преследования графа. Ее задача — расшифровать и собрать воедино различные текстовые и устные документы, которые «доказывают», как говорит Уэллс в роли Сьюворда, «правду» о Дракуле. Из всех персонажей, преследующих вампира, Мина — «ангел записи» — несет наибольшую ответственность за производство и распространение письменных документов [223] . Из всех персонажей она ближе всех к роли автора. Делая такой акцент на инструментах для письма и сбора информации, роман заявляет о приоритете модерной текстуальности над голосом хозяина. Домодерная харизма Дракулы не сравнится с современной секретаршей, оснащенной передовыми технологиями.

В той мере, в какой «Дракула» как роман опирается в своей нарративности на импровизированный круг письма, может показаться, что книга бросает вызов радио, если не противостоит ему. Роман, по сути антирадиофонический, на каждом шагу привлекает внимание к своей текстуальности. Адаптация Уэллса противодействует этому, превращая одержимость Стокера письмом в радиофонические события. Первые слушатели отметили сильную зависимость передачи от звука, даже если они не всегда понимали, чего пытался добиться Уэллс. Variety, например, назвала «Дракулу» театра «Меркурий» «путаным и сбивчивым нагромождением часто невнятных, невразумительных голосов и обилия звуковых эффектов» [224] . На всех уровнях повествования Уэллс использует акустические ресурсы для продвижения своей истории, манипулируя звуками транспорта (кареты, парохода, поезда, лошадей), чтобы поторопить слушателя с развитием сюжета, а также для создания персонажей.

По мере того как каждый из документов Сьюворда озвучивается в радиоспектакле, словно говорящая книга, весь актерский состав театра «Меркурий» начинает все больше и больше походить на стокеровского фонографического доктора Сьюворда, человека за микрофоном. Если Сьюворд, второстепенный персонаж романа, превращен Уэллсом в фигуру, которая будет вести повествование, направлять его, то, возможно, продиктовано это тем, что именно подавленная в романе аудиальность Сьюворда, теперь освобожденная на радио, может столкнуться со своим соперником — голосом Дракулы. На радио Сьюворд создает своих персонажей, как фокусник, с помощью магии повествования. Он направляет Харкера, Ван Хельсинга, Мину, капитана — всех, кто говорит по его авторской воле. Это разновидность телепатии, связывающей Дракулу и его женщин, особенно Люси и Мину. Дракула говорит через них.

В радиоспектакле способность Мины Харкер слышать Дракулу (ее фамилия с отзвуком hearkening (внимающая) указывает на эту способность) вдвойне значима, поскольку она не только позволяет Ван Хельсингу обнаружить вампира, но и воспроизводит центральный акт радио — слушание голоса. «Что вы слышите, Мина?» — неустанно спрашивает Ван Хельсинг. Околдованная Мина, которую играет Агнес Мурхед, отвечает голосом, прикованным к отсутствующему хозяину. «Вдали слышатся какие-то глухие звуки — точно люди говорят на каких-то странных языках, сильный шум воды и вой волков. Вот еще какой-то звук, очень странный, точно…» Все больше отчаиваясь, Ван Хельсинг призывает Мину сосредоточиться. «Дальше, дальше! Говорите, я приказываю». Мина зажата между двумя хозяевами, и оба предъявляют высокие требования к ее способности принимать их сигнал, прислушиваться к голосу патриархата (в той или иной форме). В том, что в радиоадаптации Уэллса именно Мина, а не Харкер, вбивает кол в сердце Дракулы, нет ничего удивительного. Это единственный способ заглушить жуткий голос вампира, а Мина знает этот голос лучше, чем кто-либо другой. Более того, убив Дракулу и лишив монстра его голоса, Мина вновь обретает собственный голос, поскольку ее больше не пленяет голос хозяина.

Уэллс также спасает Джека Сьюворда от замалчивания Стокером, сыграв его роль главного рассказчика, концертмейстера. В качестве рассказчика в радиоспектакле Сьюворд обретает свой голос. Более экстравертный, чем его робкая стокеровская версия, уэллсовский Сьюворд передает свой дневник тысячам слушателей. Новый Сьюворд гораздо более достоин эфира, он быстро рассказывает свою историю и жаждет быть услышанным. Место анахроничного аппарата Эдисона, который стокеровский Сьюворд использовал в частной жизни, занимает корпоративный аппарат самого радио, системы вещания с невообразимым охватом, в самый центр которой Уэллс помещает Сьюворда.

Однако в адаптации театра «Меркурий» повествование обходится страшной ценой, поскольку сложная работа над нарративной полифонией отнимает у Сьюворда все силы. Его голос становится все слабее по ходу спектакля, словно вампиризированный самим процессом повествования, задачей направлять других. В конце концов, как и во многих других радиоработах Уэллса, обрамление, каким бы сложным оно ни было, растворяется в мире сюжета, как будто его замысловатость — это условие его исчезновения. Начиная с погони за монстром во второй половине пьесы голос Уэллса в роли Сьюворда перейдет (как вирус) в другое тело — Дракулы, оставив позади безмолвного Сьюворда, который теперь всего лишь след своего авторского «я». Успокаивающий рассказчик от первого лица («Дамы и господа, меня зовут Артур Сьюворд»), открывающий трансляцию, ближе к концу почти забыт слушателями. На смену ему приходит пониженный демонический голос Дракулы, который захватывает наше внимание, как и разум Мины.

Используя эту тактику, Уэллс опирается на модернистское пристрастие к отсрочке. Как и в письме Кафки, где Йозеф К. осажден формами задержки, которые подрывают его агентность и парализуют его действия, Уэллс использует собственные коды радио, чтобы дестабилизировать повествовательное присутствие Сьюворда. Подчиняя Сьюворда дискурсивной сети, которой он не может овладеть, Уэллс заигрывает с привычкой модернизма откладывать и отрицать смысл, разделяя его недоверие к репрезентации как средству познания. В «Дракуле» сообщение никогда не приходит, по скольким бы каналам оно ни передавалось.

30 октября 1938 года, через три месяца после выхода в эфир «Дракулы», слушатели, настроившиеся на станцию Си-би-эс, услышали музыку Рамона Ракелло и его оркестра, транслировавшуюся в прямом эфире из «Парк Плаза» в Нью-Йорке. Через несколько минут после начала «Кумпарситы» передачу прервало срочное сообщение репортера о вспышках на поверхности Марса. Затем в эфире опять зазвучала музыка, которую, однако, прервало новое сообщение — о том, что на ферму в Нью-Джерси упал метеорит. В тот вечер радиослушатели услышали адаптированную Орсоном Уэллсом «Войну миров» — радиоспектакль, написанный и исполненный так, чтобы звучать как настоящая новостная передача. Замаскированная под обычную радиопередачу, невероятность пьесы (вторжение с Марса) ускользнула из поля зрения, вызвав, по словам газетчиков, «приливную волну ужаса, охватившую всю страну» [225] .

Если бесчисленные слушатели приняли развлекательную передачу в прямом эфире за настоящие новости, то лишь потому, что Уэллс, умело использовавший появлявшиеся радиокоды для стирания границы между фактом и вымыслом, изобретательно встраивал выдуманную историю в документальные рамки. Во многих отношениях нашумевшая передача Уэллса стала модернистским прорывом, чья ключевая критическая стратегия — представление в жанре verite — не только стала размывающей границы жанра пародией на освещение самой радиостанцией Мюнхенского кризиса несколькими месяцами ранее, но и проблематизировала назначение радио в критический момент его ранней истории.