Чтение онлайн

[Третий] диктор: Добрый вечер, дамы и господа. Из зала «Меридиан» в «Парк Плаза» в Нью-Йорке мы передаем музыку Рамона Ракелло и его оркестра. Рамон Ракелло начинает с мелодии в испанском стиле «Ла кумпарсита».

Другой диктор: Дамы и господа, мы прерываем программу танцевальной музыки, чтобы прочитать вам специальный бюллетень Межконтинентальных радионовостей. […]

[Третий] диктор: А теперь мелодия, всегда вызывающая интерес публики, всегда популярная — «Звездная пыль». Играет Рамон Ракелло со своим оркестром. […]

[Карл Филлипс: Добрый вечер, дамы и господа. С вами Карл Филлипс; я нахожусь в Принстонской обсерватории. Я стою в большой полукруглой комнате, абсолютно черной, за исключением продолговатой щели в потолке. Через это отверстие я вижу россыпь звезд, которые отбрасывают морозный отблеск на сложный механизм огромного телескопа. Тикающий звук, который вы слышите — это вибрация часового механизма] [242] .

Прежде чем попасть в Принстон, где, собственно, и начинается «действие», слушатель должен перейти от одного диктора к другому. В этот момент повествование на самом деле посвящено радиосети и работникам радиостанции (трем дикторам, режиссеру и репортеру), которые обслуживают если не общественные интересы, то потребности системы вещания. Эти две вещи — потребности системы и общественные интересы — неразличимы. Медиум остается сообщением до тех пор, пока дикторы не передают слово Карлу Филлипсу.

По мере того как трансляция продолжается, настораживающая множественность дикторов сменяется фокусом на одном голосе. Когда мы впервые слышим Карла Филлипса, он вызывает у нас доверие, прежде всего потому, что мы испытываем облегчение от того, что наконец-то кто-то контролирует ситуацию. Филлипс не только сообщает слушателям новости о таинственном метеорите, но и принимает на себя ответственность за сюжет: берет интервью у эксперта и ведет репортаж как очевидец с места событий. На этом этапе повествования он выступает в качестве главного рассказчика, которого слушатели с нетерпением ждали и который сыграет роль интерпретирующей инстанции — авторитета, способного развеять сгущающийся вокруг события мрак.

Однако вскоре властное присутствие Филлипса в роли комментатора подрывается. Фрэнк Ридик, сыгравший Карла Филлипса и известный своими пародиями в «Марше времени» и ролью Ламонта Крэнстона в «Тени», готовился к роли в «Войне миров», читая расшифровки записей Герба Моррисона о крушении «Гинденбурга». Чикагский репортер Моррисон был послан освещать прибытие дирижабля в Нью-Джерси в мае 1937 года. С микрофоном в руках Моррисон рассказывал о подготовке к посадке, когда гигантский дирижабль внезапно вспыхнул в воздухе. Пассажиры и члены экипажа бросились спасать свои жизни. Моррисон и его звукооператор остались на месте и записали катастрофу во всех подробностях. Комментарий Моррисона знаменит своей несдержанной эмоциональной реакцией на ужасную катастрофу, его страдальческим криком, когда он смотрел, как «Гинденбург» разваливается в воздухе: «О, человечество, человечество!» В закадровом голосе Моррисона мы слышим человека, неспособного контролировать ситуацию, доведенного до слез и скорбных возгласов, то есть человека, чья субъективность оказывается на виду у всех. Во время последних репетиций Уэллс попросил Ридика прослушивать запись Моррисона снова и снова, чтобы использовать истерическую манеру репортера в роли Филлипса [243] .

Герб Моррисон в версии Фрэнка Ридика приезжает на ферму Уилмутов в Гроверс-Милл, штат Нью-Джерси, где упал огромный цилиндр, возможно, метеорит. Когда металлический верх предполагаемого метеорита откручивается, раскрывая находящееся внутри существо, Филлипс чуть не теряет дар речи:

Карл Филлипс: Дамы и господа, это самая жуткая вещь, какую я только видел в жизни… Постойте, КТО-ТО выползает из нее через верх. Кто-то или… что-то? Я вижу, как из этой черной дыры выглядывают два светящихся диска… Это глаза? Может быть, это лицо. Может быть.

(Вопль ужаса из толпы.)

Карл Филлипс: Боже милостивый, из мрака появилось нечто извивающееся, как серая змея. А вот еще и еще. Они мне напоминают щупальца. А дальше я вижу тело этого создания. Оно размером с медведя и блестит, как мокрая кожа. Но лицо! Оно… оно неописуемо. Я с трудом заставляю себя смотреть на него. Глаза черные и мерцают, как змеиные. Рот U-образный, с нечетко очерченных губ, которые колышутся и пульсируют, капает слюна. Чудовище, или как его еще назвать, движется с трудом. Оно кажется придавленным к Земле… силой тяготения или чем-то еще. Оно встает. Толпа отшатывается назад. Они уже достаточно насмотрелись. Ощущение в высшей степени необычное. Я не могу найти слов… Я передвигаюсь и тащу за собой провода микрофона. Я вынужден прервать это описание, пока не займу новую позицию. Прошу вас не отходить от приемников, я вернусь в эфир через минуту.

(Переход на фортепьянную музыку.)

Мгновением позже Филлипс погибает от марсианского луча смерти, а захватчики пускают в ход свое смертоносное оружие, уничтожая все на своем пути. Мы слышим испуганный комментарий Филлипса к этому ужасающему событию, а затем — ничего. Полная тишина. Передача была прервана. Уэллс сделал шестисекундную паузу, которая, казалось, длилась целую вечность. Многие назвали эту паузу самым страшным моментом в постановке. К этому моменту, всего через шестнадцать минут после начала трансляции, «Война миров» уже убедила многих слушателей в том, что конец близок.

Убедительно изображая Герба Моррисона, Ридик почти в совершенстве передал комментарии легендарного репортера. Ошеломленный непостижимым для него событием, Карл Филлипс потерял всякий авторский контроль. Его повествование распалось, разрушенное чем-то, чему не было места в этом мире. Смерть Филлипса и последовавшая за ней мертвая тишина в эфире ознаменовали крах той роли, к которой американские слушатели привыкли, — роли надежного комментатора. Заставив Филлипса замолчать, Уэллс вызвал катастрофу репрезентации — катастрофу, которая, возможно, так же страшна, как и все остальное в этой передаче вплоть до марсиан. Есть свидетельства, что слушатели попались на крючок именно в этот момент. И кто бы мог их винить. Марсиане не были реальной угрозой — угрозой была перспектива ненадежности радио. Марс был лишь отвлекающим маневром [244] .

Этот дестабилизирующий эффект получает продолжение в конце передачи в момент, который должен стать моментом успокоения. В своем заключительном слове Уэллс обращается к слушателям в роли ведущего, сообщая, что только что переданный апокалиптический сценарий был тщательно продуманной шуткой на Хэллоуин:

Дамы и господа, говорит Орсон Уэллс, вышедший из роли, чтобы заверить вас, что «Война миров» не имеет другого смысла, кроме как служить вам праздничным подарком. Это равносильно тому, как если вас разыгрывает приятель, который, завернувшись в простыню, с диким криком выскакивает из-за куста. Поскольку нам не удастся вымазать все окна наших слушателей мылом или снять все калитки с заборов, «Меркюри тиэтр» нашел свой вариант розыгрыша. Мы на ваших глазах уничтожили мир и полностью разрушили «Коламбия бродкастинг систем». Я надеюсь, вы успокоитесь, узнав, что мы это сделали понарошку и что и мир, и Си-би-эс невредимы.

Заявление Уэллса об отказе от ответственности, казалось бы, превращает трансляцию в детскую шалость, мистификацию, в которую не стоит верить, но прежде, чем мы успеваем утешиться его словами, он опровергает собственные слова, напоминая, что «мы на ваших глазах […] полностью разрушили» нью-йоркские студии Си-би-эс, и оставляя возможность, что вторжение могло быть не совсем вымышленным. Играя роль ненадежного рассказчика, Уэллс в своей ремарке с расчетливой двусмысленностью обращается к отношениям между миром сюжета и внесюжетным миром слушателя, предпочитая размыть границу между тем, что могло бы быть, и тем, что есть. Таким образом, обещание завершить передачу, озвученное в привычном заключительном слове радиоведущего, было скомпрометировано оговоркой Уэллса. Тот же прием Уэллс использовал и в «Дракуле», заверив слушателей, что вампиры — не более чем плод воображения, а затем без предупреждения включив звук воющего волка и вновь заговорив низким голосом самого графа: «Дамы и господа, волки существуют, как существуют и вампиры!» Сюжетный мир без предупреждения переходит в дикторскую рамку, акустическую область, предположительно находящуюся за пределами сюжетного пространства. Шутка Уэллса как в «Дракуле», так и в «Войне миров» — всего лишь гэг, но кроме того — серьезное исследование границ радиовыразительности [245] .

В своих радиопьесах Уэллс интересовался не столько историей, сколько динамикой репрезентации. Для «Войны миров» он позаимствовал у Маклиша вымышленного радиодиктора, но использовал его в противоположном ключе. Уничтожив Карла Филлипса и «Студию один» Си-би-эс, Уэллс буквально деконструировал фигуру радиокомментатора. Благодаря ловкости рук Уэллс перевернул радиовещание с ног на голову. Эф-си-си сделала Си-би-эс предупреждение, а крупные сети пообещали в будущем тщательнее следить за границами между фактом и вымыслом. Экстренные новости, как и слова радиокомментаторов, будут подвергаться проверке. Тем временем «Театр „Меркурий“ в эфире» получил спонсорскую поддержку от компании Campbell’s Soup, а не от DuPonts, как шутили газеты, и обрел растущую базу поклонников, несмотря на акустические проделки Уэллса. Если Уэллс намеренно травмировал радио, то, пожалуй, он сделал это в момент наивысшего подъема радиовещания, когда самопровозглашенный статус Си-би-эс как «сети новостей» пользовался таким же авторитетом, какой Би-би-си приобретет после Второй мировой войны. Может, Уэллс и кусал руку, которая его кормила, но при этом жил, ориентируясь на модернистское недоверие к прозрачности.