Чтение онлайн

Я сошёл с холста, и первым кого я увидел была она. В сером скромном платье без вычурных дамских рюшек она стояла за спиной измазанного красками человека в бордовом фартуке. Я прочувствовал эту девушку, её дыхание, её взгляд. Я знал, что она преподнесла мне бесценный дар, увы, какой я пока не понимал.

Мальчишку, который нарисовал меня, звали Аристофан, но я никогда не обращался к этому фанфарону по имени: он этого не заслужил. С первого взгляда я испытал к нему жгучую неприязнь. Нет, это была не ненависть, просто неприязнь. Он никогда не снимал маски высокомерия, гордился ей и выставлял напоказ. В силу некоторых обстоятельств маской восхищались, хоть и хозяина её в душе ненавидели. Нет, неправильно это было. Аристофан заслуживал неприязни, но никак уж не ненависти, для этого он был слишком глуп, не в обиду будет сказано.

Помню, что в тот день ему аплодировала одна дама, её звали Адриана Фэйт, её больше боялись, чем уважали. «Недурно, парень, ты смог без великой кисти нарисовать слугу! Да ещё и живого! Ты не так убог, как я полагала. Если бы морда у него ещё была не как у избитого детёныша свиньи и филина, то может я бы и громче похлопала» — Сказал она. Насколько я понял потом, так звучала наивысшая степень похвалы из уст этой дамы.

Те несколько минут, что они говорили, я был счастлив, потому что мог смотреть на прекрасную незнакомку. Она боялась поднять взгляд, но понимала, что я улыбаюсь именно ей.

А потом мне приказали встать на колени. Приказали грубо. Я не встал. Мне приказали ещё раз. Я не встал. Тогда мальчишка ударил меня по лицу, помню изумление, когда я перехватил его руку, заломил её и сжал его тонкую противную шею. Он извивался, как змея, которую придавили ботинком, так и разбрызгивал ядовитую слюну. Он скорее испугался, чем действительно страдал. Схватил ведь я его совсем несильно.

Потом в комнату ворвалось двое слуг со стеклянными мёртвыми глазами и такими же улыбками, они вырвали мальчишку из моих рук, а потом скрутили меня так, что я не мог и пальцем пошевелить. Мальчишка поднялся, по его лицу я понял, что меня будут бить, бить долго и с упоением, смакуя каждый удар и затрещину. Он уже занёс ногу…

Меня спасла та девушка, она встала между мной и противным мальчишкой. «Чем ты недоволен, Аристофан? Думаешь, что ведёшь себя достойно будущего великого художника? Нарисовал человека, дал ему жизнь, а потом сразу велишь целовать тебе ботинки!» Она говорила, ломая себя. Не будь я в опасности, возможно, она никогда бы не сказала таких слов. Мальчишка бесился, плевался, кричал, но меня отпустил живым. Я отделался одним ударом по лицу и укоряющим взглядом от девушки, она смотрела как мать на провинившееся дитя. И хоть ходила она в сером, и вели себя с ней Аристофан и Адриана, как с не равной себе, в глазах сквозило какое-то странное уважение. Будто вынужденное.

***

С того дня я начал делать то, ради чего меня создали — прислуживать во дворце Розы. Единственный нарисованный слуга с живой человеческой душой, которую ему подарили несколько точных мазков, произведённых незаметно, чтобы гордец-художник не заметил. Той девушке не нужна была слава, она просто хотела дать мне настоящую человеческую жизнь, ведь самолюбивый мальчишка такого сделать бы не смог.

Очень это странно — взять и начать жить. Я постоянно боролся с другим «собой». Меня поселили вместе с остальными слугами, и какая-то моя часть хотела сжечь живую душу и остеклить глаза. Среди слуг я скучал, с ними нельзя было поговорить — они отвечали только хозяевам и чаще всего это были слова: «Сделаю сию минуту, милорд!» В свободное время их одинаковые лица выстраивались в ряд и «спали», делали они это стоя с открытыми глазами. Я как будто ночевал в проклятом кукольном театре, в обществе деревянных поленьев, выполняющих любой каприз художников.

Скоро я понял, почему хозяева замка не хотят нанимать прислугу из деревень — элементарное высокомерие. Большинство художников мнили себя выше всех, и на то причины у них имелись, ведь, в конце концов, мир сотворил первый великий художник. Они просто не хотели видеть чернь в своём дворце искусств.

Не знаю, каково быть слугой в других замках, но во дворце роз меня работа никогда не выматывала. Большую часть дел на себя с радостью брала стеклянноглазая прислуга. Помыв утром несколько окон и приготовив завтрак, я был предоставлен себе на весь оставшийся день, который посвящал чтению в библиотеке и прогулкам в розовом саду. Пара букварей и один добрый студент обучили меня читать, и я с головой погрузился в книги. Узнав основы истории и этики, я решил поговорить с милой создательницей, увы, сделать это оказалось не так просто, как хотелось бы. Она относилась к лучшим ученицам и занималась вместе с дрянным мальчишкой в верхнем саду, куда мне путь был закрыт.

Неожиданное мне на помощь пришёл человек, которого я раньше считал глупым чудаком, а он оказался довольно проницательным и понимающим товарищем. Другие преподаватели относились к нему с пренебрежением и некоторой ненавистью, позже я узнал почему.

Борян Аль Баян со мной почти не говорил, просто подошёл и сказал, что теперь я буду работать в верхнем саду. Я был ему бесконечно благодарен за такой дар!

Новая работа явилась мне раем на земле! Я весь день проводил, утопая в пышно цветущих розах. Иногда приходилось поливать их и пропалывать землю для моих маленьких принцесс, но то было в радость. Во время отдыха от трудов я мог сквозь кусты подсматривать за любимой незнакомкой. Она проводила почти всё время вместе с дрянным мальчишкой, которому доставались все похвалы Адрианы и неких хранительниц — одинаковых на лицо омерзительных старух, от которых разило чем-то зловещим, древним.

Картины Аристофана напоминали часы, идеально точные и механически выверенные часы. В них не было души, эмоций, и дело не в том, что мальчишка бездарность. Его убедили в том, что он — непревзойдённый гений, а он с охотой поверил. Техника его была совершенна, а вот всё остальное…

Незнакомку оставляли одну ровно на два часа между полуднем и обедом, когда Адриана Фэйт давала специальные уроки своему любимчику в собственном кабинете. Спустя неделю работы в верхнем саду, я отважился на разговор. Как бы ни пытался я успокоиться — сердце не прекращало отбивать военный марш.

— Здравствуйте, госпожа. — Я вёл себя максимально похоже на других слуг, чтобы не вызвать паники — художники боялись вышедших из-под контроля картин. К счастью, она не испугалась, когда я вышел из тени кустов.

— Какая же я тебе госпожа! Я Люсия, можно просто Люси. — Ответила она и розарий наполнил звон серебряных колокольчиков её смеха. В знак приветствия она сделала милый реверанс.

— Я хотел поблагодарить вас за… — Она приставила палец к моим губам и даже немного испугалась.

— Тихо! Никто не должен знать, что у тебя есть душа. Рисовать такие картины запретили давным-давно! Я сглупила, не подумала, но ни о чём не жалею. Мне не хотелось, чтобы у нас во дворце поселился ещё один на вид опрятный, но внутри пустой слуга. Здесь так давно не было настоящих людей…

— Но почему? Почему нельзя дарить душу? Не могу себе представить, что на свете может быть прекраснее, чем жизнь! Неужели здесь лишь сухие скупцы нашли приют? — Спросил я, она лишь опустила глаза, ей такое известно не было.

Мой взгляд упал на картину, над которой она работала — дом, созданный бесчисленными переплетениями деревьев и лоз, жилище самой природы. Она заметила, куда я смотрю, и засмущалась.

— Она пока не готова, нужно доделать небо и сделать картину мрачнее.

— Зачем мрачнее? Это же чудесная картина! Цвета такие яркие и тёплые, я хочу жить в этом древесном доме! Ты замечательно рисуешь, скоро станешь новой великой художницей?

— Нет… — Погрустнела она — Великим художником будет Аристофан, кураторы и хранительницы давно сделали выбор — трое «за», один «против». — Она старалась скрыть печаль в голосе, но не вышло. — Мои картины тут хорошими не считают. Я рисую, что хочу, а не то, что надо. Может, если бы я смирилась, то и опередила бы Аристофана, но нет. Лучше я буду рисовать, что люблю, и останусь простой ученицей. По крайней мере, я останусь собой. — Серьёзно заключила она.