Чтение онлайн

Это правда ты?!

– Как ты меня нашел?

– По запаху.

– Ну да, ты же хаски.

– Хаски? И отец так говорит. Кобель, мол.

– Дурак ты!

– Одно другому не мешает.

– Ну правда!

– Правда не мешает. Кобель дурак. Черт, сдурела?!

– Извини. – Не до крови ногтями в бок, но все равно больно.

– Попросил отца. Тот попросил твою мать. Та долго упиралась, но все-таки дала. Не ругай ее, ладно?

– А позвонить – нет? Вдруг меня дома не было бы?

Рука тяжело ложится на бедро, и так же тяжелеет внутри, снова заполняя пустоту до отказа.

Да ну, какой тут может быть отказ? Я только за. Продолжай!

– Хотел посмотреть на тебя.

Это уже где-то через час. Ты о чем, Дань?

– Как отреагируешь, когда увидишь, - поясняет он. – Первая реакция – самая четкая.

– Мда… - прячу лицо ему подмышку, упиваясь пряным запахом. – Моя была матерной.

– Да ты могла меня хоть на хер послать, - смеется он. – Неважно. Настоящее – в глазах.

– И что было в глазах?

– Удивление. И радость.

Щиплет в носу. И мурашки те самые дурацкие из бабских романов – бегут по спине стадом. Осталось только пальчики на ногах поджать, и будет полный комплект. Именно так – пальчики, а не пальцы.

Фу-у-у!!!

Ну и плевать! Потому что они и правда сами собой поджимаются, сгребают простыню. Как кошачьи когти. Но у меня не как в романах. Да-да, это другое!

– Данька, я правда рада.

Тихо, шепотом. Но он слышит. Вытаскивает меня из-под мышки, целует, облизывает.

– Ну раз уж я хаски! А ты волк. Представляешь, какие у нас дети будут? Волкособы!

Словно кипятком окатывает.

– А у нас будут дети? – уточняю осторожно.

В тот раз миллион резинок истрахали, а тут и не вспомнили. Хорошо, что я не перестала таблетки принимать. Но с удивлением понимаю вдруг, что сама мысль не пугает. Даже интересно. И правда… волкособы.

– Ну мало ли. – Данила беззаботно пожимает плечами. – Он секса иногда бывают дети.

– Вот это открытие!
– Снова впиваюсь когтями, теперь в ягодицу. И обнаруживаю, что за окном посветлело.

Ночь куда-то делась. Время снова сошло с ума.

Александра

Я куда-то провалилась и даже не могла вспомнить, о чем в этот момент думала. Наверно, о Лике. Или об Олеге? Или… о Ветре?

Художник смотрел на меня с недоумением.

– Сколько работ вы хотите выставить? – спохватилась я.

Он изумленно захлопал глазами.

– Мы же договаривались на десять. Если возьмете.

Правда, что ли? Я вообще не помнила, о чем мы договаривались. Разговор этот затерялся в прошлой жизни.

– Простите, Николай Михайлович, у меня была очень сложная неделя. Странно, что я свое имя еще помню.

– Ничего, бывает, - ответил он корректно. – Будем отмечать?

Я снова обошла мастерскую, ставя галочки в списке и недоумевая, зачем это делаю.

Обычно я брала либо то, что гарантированно будут покупать, либо то, что нравилось самой. Постоянная экспозиция как раз и состояла из тех картин, которые чем-то зацепили меня лично, а вкус мой был ну совсем не коммерческий. Я старательно разделяла свои собственные предпочтения и продажи. Но часто получалось так, что, повисев несколько месяцев или даже лет, эти работы все же уходили. А то, что я приехала оценить, было никаким. Гладеньким, аккуратным и абсолютно пустым. Ни одна картина мне не понравилась, а с продажной точки зрения эта выставка должна была стать полным провалом.

Я никогда не стеснялась сказать об этом в лоб. Конечно, любую дрянь можно продать, если убедить потребителя, что это не говно, а конфетка. Что его жизнь без этой конфетки будет считаться неудавшейся. Что все приличные люди уже купили эту конфетку и съели. Можно – но слишком хлопотно и дорого. Я могла позволить себе этого не делать.

Тогда почему сейчас вела себя так, словно мне все равно? Не купят? Ну и хрен с ними.

Какой такой хрен, Саша? Ты с этого живешь – с процента от продаж. Не только с этого, конечно, но в том числе.

Я понимала, что пожалею об этом раньше, чем вернусь в галерею, но все-таки отметила десять картин и забила их в рыбу договора на планшете. И подумала, что лучше бы Левушка поехал со мной.

– Я дура, - сказала я ему. – Я взяла на малую персоналку картины, которые никто не купит. Либо мы должны порвать жопу на британский флаг только для того, чтобы отбить аренду. То есть в нолик.

– Подписала договор? – спросил Левушка, покусывая кончик ручки.

– Нет. У него не было принтера, чтобы распечатать.

– Ну и успокойся. Напишешь ему письмо, что галерея вынуждена отказаться от проведения выставки в связи с ограничениями, наложенными федеральным законом о рекламе.

– Какими ограничениями? – не поняла я.

– Неважно. Мы ведь должны по договору обеспечить информационную поддержку? Должны. А РКН не дает добро.

– Почему?

– Саша, проснись уже. Нипочему. Я просто подсказываю тебе вариант, как элегантно слиться, не повредив репутации. Закон составлен так, что в нем сам черт ногу сломит. На него можно валить все. Как на мертвого.

– Спасибо, Левушка! – Я обняла его. – Что бы я без вас делала?

– Потупила бы немного и включила голову обратно. Ничего удивительного. Ты и так держишься как боец. Когда Валя умерла, я полгода был не в себе. Встану посреди комнаты и смотрю в пустоту. И не знаю, что делать. Потом потихонечку начал отмерзать. И ты отмерзнешь. Поезжай-ка домой, Сашенька. Отдохни хорошенько в выходные. Может, тебе куда-нибудь прокатиться, проветриться?

Ровно неделю назад мы с Ликой отмечали мой юбилей, а потом вдруг неожиданно сорвались в Питер. Неужели прошла всего неделя? Я никак не могла в это поверить. Снова куда-то ехать? Одной, без цели – просто сменить обстановку?

Может, и стоило бы, но я понимала, что расслабиться все равно не получится. Из-за Лики. Куда бы ни уехала, буду переживать. Да, взрослая, да, у нее своя жизнь, но…

Может, потому, что Данила – сын Ветра?

Интересно, он уже приехал? Будет ли она злиться на меня за то, что дала адрес? Или поблагодарит? И ведь не позвонишь, не спросишь.

Я брела нога за ногу по Ермолаевскому, по Вспольному, которые всегда казались мне такими уютными. Но сейчас все было не так. Как будто очутилась в чужом, незнакомом городе. Да, за четверть века я успела его узнать, но он так и остался для меня чужим. Вернувшись из Питера, я поняла это с особой отчетливостью.