Чтение онлайн

– Место силы? – не поняла я.

– И силы тоже, но… для сильных. Здесь спасение утопающих – дело рук самих утопающих, в полной мере. Нежные фиалки здесь не выживают. С самой первой сваи, которую забили в болото, это город-вызов. Как проверка на прочность. Люди тут могут быть добрыми и отзывчивыми, но все равно надо знать: здесь тебя никто не спасет, если ты не готов спасти себя сам.

– Жестко, - невольно передергиваю плечами, как от холодного ветра.

А ветер, кстати, и правда холодный. Ледяной. Небо высокое и ослепительно голубое. Солнце бьет в глаза. Ни облачка.

Лето? Обманка!

– Да, жестко, - кивает Данька. – Питер – жесткий. Не мама и не психотерапевт. Но и не жестокий. Он никого не ломает специально, это естественный отбор. Сюда приезжают не за счастьем и не за красивой жизнью. Да, кто-то находит, получает, но это как награда, причем далеко не для всех.

– Город для избранных?

– В какой-то степени да. В нем можно жить или выживать. Даже из тех, кто тут родился, далеко не все живут. Тянут лямку и мечтают уехать. В Москву, в Сочи, на Бали. Кто-то уезжает, кто-то остается – и мучается. Для них все плохо. Все холодное, серое и унылое. Слишком много дождей. Слишком много людей.

Данька придерживает меня за рукав, и я послушно останавливаюсь. Ну да, у подъ… у парадной сидит кот. Нельзя прогонять кота от парадной. Наверно, со стороны мы выглядим идиотами, которые стоят и ждут, когда уйдет этот… хранитель порталов. Но меня это уже не смешит и не раздражает.

Я принимаю правила игры.

– Питер – это испытание, - продолжает Данька, когда мы уже идем дальше. – Чего ты стоишь. Он видел миллионы таких – приходящих, уходящих, сломленных, выживающих из последних сил. Выдержишь – станешь его частью. Нет – никто не заплачет.

– Прямо Достоевский, - бурчу себе под нос.

– Достоевский знал, о чем писал. Потому что он сам из тех, кто сломался. Понимаешь, Лика… Питер – это как стена. Ты либо опираешься на нее, либо бьешься об нее лбом. Можешь обораться на тему, как тебе здесь тяжело. Можешь известить соцсети и снять трагические сториз о том, как ты рыдаешь под ноябрьским дождем на фоне Казанского собора. Питеру на это наплевать. Ему плевать на твои страдания. Он – оффлайн. Он - в реале. Здесь… - Он делает широкий взмах рукой. – Здесь не принято показывать свои драмы и раны. Здесь своя гордость.

Кто-то из отступающего отряда намекает, что все это слишком пафосно и красиво, но я отмахиваюсь. О Питере – в самый раз. О нем можно по-разному. Ругать или вот так. Своим – можно все.

Я хочу остаться. Причем независимо от того, как сложатся наши с Данькой отношения. Надеюсь, что мы будем вместе. Но даже если нет…

Будет больно, конечно. Но я скажу себе, что это было лекарство от Стаса. И дверь в новую жизнь. Совсем новую. В родном городе, который внезапно перестал быть чужим. Ведь я из Апраксиных – мои предки стояли у его истоков.

Данька открыл мне эту дверь. И даже если ничего не выйдет, я буду благодарна ему уже только за это.

Но очень хочется, чтобы вышло.

Маленький салон без вывески – для своих. Координаты передают из рук в руки.

Спикизи, как сказал Данька. Я думала, это только про тайные бары. Оказалось, не только.

Две маленькие комнатки в холодном голубом хайтеке: мужской зал и женский.

– Света, отдаю тебе Лику, - говорит Данька пухленькой веселой брюнетке и уходит в соседнюю комнату.

– Что будем делать? – спрашивает Света.

– Маникюр, - со стеснением кошусь на свои неровные ногти с заусеницами.

Да, давненько они не знали лака. Месяца полтора. Или больше?

– Илона!

Откуда-то появляется еще одна девушка – худая, с малиновым ежиком волос. Внимательно изучает мои когти, сурово качает головой и ведет меня к маникюрному столику.

Священнодейство продолжается часа полтора. За это время Даньку успевают подстричь и покрасить. Все тот же дурацкий лук под хаски. Впрочем, я к нему уже привыкла и другим его не представляю.

– Ах, какие ручки! – оценивает он плоды Илониных трудов.

Маникюр и правда роскошный. Я чаще делала его сама, но даже когда ходила в салон, все равно получалось не так красиво.

– Данечка, такие ручки требуют соответствующих украшений, - насмешливо отвечает Илона.

– Ну да… - соглашается он. – Пожалуй.

К украшениям я равнодушна. Серьги-гвоздики и тонкая цепочка с крестиком – вот и все, что ношу, хотя в шкатулке дома немало всякого. Обручалку сняла еще в тот день, когда застала Стаса с Катькой.

Света дает мне голубую визитку с серебряным обрезом.

«Салон “Светлана”» - и номер телефона.

– Звоните, записывайтесь, - говорит она. Ничего больше, но и так ясно: я теперь тоже в числе своих.

Данька расплачивается наличкой. Это удивляет, но понимаю, что спрашивать не стоит. Здесь так принято. И надо это запомнить.

– Такой маникюр достоин того, чтобы его сводили в ресторан, - говорит он, когда мы выходим.

– Только маникюр достоин? – Хочется по привычке впиться ногтями в бок, но нет. Не такими красивыми! – А я нет?

– Ты – само собой. А он – за компанию. Есть пожелания?

– Только не азиатская и не мексиканская.

– Тогда в «Невесомость».

Панорамный ресторан хоть и не очень высоко, но словно парит над Петроградкой. Вспоминаю, как гуляли по этому району с мамой – ее родному.

Если что, буду искать жилье здесь. Решено.

Хотя Васильевский… Васька мне тоже очень нравится.

Александра

Я не заметила, как прошло две недели. Две недели тягучего и сладкого, как абрикосовый сок, безделья.

Делать что-то по дому? Упаси боже! Разве суровая Марица пустила бы кого-то во святая святых? Прислуга? Нет – домоправительница! «Зорко» и «Ленка» - ее собственность, и посмел бы кто-нибудь возразить.

Окна моей комнаты выходили на восток, и я просыпалась рано, едва лучи солнца начинали пробиваться сквозь жалюзи. Долго лежала в постели, нежилась, наслаждаясь тем, что никуда не надо торопиться. Завтракали в этом доме не по расписанию. Марица накрывала стол рано, а приходили кто как встал. Иногда я заставала в столовой маму или Зорана, но чаще ела одна – неторопливо, наслаждаясь вкусной едой.