Чтение онлайн

— Надо искать кого-то поавторитетнее, — сказал мне Михаил Борисович, — иначе их не прошибешь.

Прошло долгих три недели, когда наконец за мою подготовку поручился старый опытный парашютист, хорошо известный в авиационном спорте Гурген Амбарцумович Сеймов. Его слова оказалось достаточно, чтобы председатель медкомиссии вспомнил пункт из правил, разрешающий в отдельных случаях прыгать и в шестнадцать лет. Когда Гурген Амбарцумович сказал мне об этом, я все еще не слишком верила в удачу. Все время казалось, что в самый последний момент вопрос о возрасте опять возникнет и, как оказалось, предчувствие не обмануло меня. Но это было позднее, а тогда, пройдя в конце концов медкомиссию, я с удвоенной энергией принялась готовиться к первому прыжку.

Надо сказать, что среди парашютистов ходит много рассказов о различных, порой необычных случаях в этом виде спорта. И заметная доля их относится к так называемым "отказникам", то есть к тем, кто собрался выполнить первый прыжок, поднялся в воздух, но в самый последний момент испугался и ни при каких уговорах не соглашается подойти к открытой двери самолета. Нет большего позора для начинающего парашютиста, если он вернулся на землю в самолете из-за своей трусости. Правда, иногда некоторым из "отказников" удается взять себя в руки, снова подняться в воздух и прыгнуть, но бывает это крайне редко. В основном же тот, кто не смог с первого раза шагнуть за борт самолета, бросает парашютный спорт. Причем зачастую среди них бывали довольно бравые ребята, и, глядя на их спортивные, крепкие фигуры, никто бы не предположил подобного исхода.

Конечно, и меня перед первым прыжком волновал вопрос: "А вдруг и я в самый последний момент сдрейфлю?" Особой лихости да храбрости за собой не замечала. Поэтому, трезво поразмыслив, я решила подстраховать себя и занялась своеобразной психологической подготовкой. В аэроклубе на тренажерах мы отрабатывали различные действия парашютиста в воздухе, досконально знали, что и как нужно делать в каждый момент прыжка. И вот дома я принялась проигрывать все эти действия как бы в реальной обстановке. Вечером, перед сном, я становилась у кровати с закрытыми глазами и начинала представлять себе, что уже нахожусь в самолете, что мы набрали высоту, что открылась дверь и прозвучал сигнал к прыжку. Потом помногу раз проигрывала подход к двери, отделение от самолета и все то, что следовало дальше. Представляла себе и звук мотора, и вид земли с высоты полета, и все то, что сопровождает прыжок. Конечно, это была игра воображения, но она помогла мне психологически подготовить себя. Складывалось ощущение, что мне уже не раз приходилось покидать самолет, слышать хлопок раскрывшегося парашюта над головой, приземляться. Как показала практика, ощущения эти были очень схожи с теми, которые действительно испытывает парашютист. Кроме того, вся эта самодеятельная подготовка вселила убежденность, что нет ничего сверхсложного в том, чтобы шагнуть за борт самолета.

И вот настал день первого прыжка. Было воскресенье — тогда наши аэроклубы работали по выходным дням, приспосабливаясь к свободному времени спортсменов. К сожалению, сейчас молодежь зачастую должна приспосабливаться ко времени работы аэроклуба. Аэродром наш находился около Подольска. Рано утром спортсмены с инструкторами усаживались в старенький зеленый автобус и отправлялись за город. Рядом сидел Сапоровский, и мне все время хотелось спросить у него, позволит ли погода сегодня прыгать, ведь шел легкий снежок, и в небе висела сероватая облачность. Вдруг сидевшая впереди нас девушка глянула в окно и с бывалым видом заявила:

— Высоты нет.

Это обычное в авиационной среде выражение, означавшее, что облачность слишком низкая, я тогда услышала впервые, и оно показалось мне чересчур напыщенным.

— Рисуется, — подумала я и неодобрительно покосилась на говорившую.

Откуда мне было знать, что это выражение станет и моим собственным всякий раз, когда низкая облачность будет препятствовать прыжкам.

И все-таки тогда, 16 февраля 1965 года высота была. Подъезжая к Подольску, мы увидели, что в разрывах облаков просвечивает солнце, а когда высадились из автобуса, над аэродромом уже было безоблачное небо. Все летное поле было покрыто блестящим снегом. На самом краю его стоял длинный деревянный дом. Неподалеку на стоянке виднелись зеленые Ан-2.

Перед прыжками предстоял в общем-то рутинный медосмотр, и здесь сбылось не покидавшее меня предчувствие, что история с возрастом не закончена. Войдя в кабинет, я увидела там не привычного уже Льва Марковича, допустившего меня в конце концов к прыжкам, а совершенно незнакомого врача. Открыв мои бумаги, он пожевал губами и как-то угрюмо произнес:

— Тебе нет семнадцати, прыгать не пущу.

— Как не пущу! — чуть не подскочила я. — Да мне же разрешили, у меня же все подписи на медкарте есть.

— Ничего не знаю, не пущу.

Это уже был явный произвол. Пришлось отправиться искать какое-нибудь начальство. Выйдя из домика, я стала вглядываться в проходящих работников аэроклуба, пытаясь определить, кто же из них тут главный, и вдруг, о счастье, вдали показалась знакомая фигура — Лев Маркович. Я бросилась к нему, как к родному:

— Что ж это такое, ведь Вы меня допустили, а теперь опять не дают прыгать! Когда же это кончится?

Врач усмехнулся:

— Кончится, когда хоть один прыжок сделаешь. Ладно, пойду разберусь. в чем там дело.

Я двинулась вслед за ним до злополучных дверей ожидать решения. Минут через пять Лев Маркович вышел и коротко сказал:

— Иди готовься, будешь прыгать.

Боясь опоздать, я ринулась к скамейкам, стоявшим на краю летного поля, у самой стоянки самолетов. Там на линии проверки парашютистов перед прыжком хозяйничал Сапоровский.

— Михаил Борисович! Разрешили! Можно мне с первой группой?

— С первой — нет, туда уже набрался народ, а со второй — полетишь. Одевай парашют.

Через полчаса с парашютом за плечами я уже сидела в Ан-2. Хотелось, чтобы поскорее захлопнулась дверь самолета и он поднялся в воздух. Наконец-то мы взлетели. Инструктор еще раз осмотрел нашу амуницию. После всей беготни на земле у меня уже не было каких-то особых эмоций по поводу предстоящего воздушного крещения. Лишь еще раз заставила себя вспомнить все, что должна сделать при прыжке.

Из кабины высунулся пилот в наушниках и подозвал к себе инструктора.

— А вдруг сейчас скажет, что пришла по радио команда мне не прыгать? — подумалось мне. Я с неотрывным вниманием стала следить за стрелкой высотомера, радуясь каждой набранной сотне метров.

Инструктор вернулся к двери самолета:

— Заходим на боевой курс. Приготовиться.

Самолет закончил последний доворот, снова зазвучала сирена. Наша тройка поднялась к распахнутой двери. Внизу мелькала заснеженная земля, дороги, лес, но рассматривать все это не было времени, да и не хотелось. Мысли были нацелены на то, чтобы не оплошать, сделать все как надо.

Наконец прозвучала команда:

— Пошел!

Шагнув за борт самолета, я тут же принялась считать про себя, как и было положено, до трех.

Стоп один, стоп два, стоп три…

После этого должен был последовать рывок раскрывающегося парашюта. Но, очевидно, считала я по неопытности слишком быстро и, ничего не почувствовав, решила посмотреть, что же там происходит. Я запрокинула назад голову и тут же была наказана за любопытство подзатыльником от лямок раскрывающегося парашюта. Сразу же после этого увидела над головой белый купол. Поглядев по сторонам, заметила чуть выше меня еще два таких же купола.

Это спускались мои напарники, тоже сделавшие свой первый прыжок. Только теперь захотелось получше рассмотреть землю.

Стоял яркий февральский день, все поле аэродрома, куда нам предстояло приземлиться, было покрыто сияющей белизны снегом. Где-то справа виднелась стоянка самолетов. Ветер был очень слабый, и стало ясно, что он не помешает приземлиться почти в центре аэродрома.

Помня наставления инструкторов, начала заранее готовиться к встрече с землей. Определила, куда сносит ветер, и развернулась на парашютных лямках навстречу набегающему снежному покрову. В то время первые прыжки выполнялись спортсменами на старых, надежных парашютах ПД-47. Для управления ими не было предусмотрено никаких специальных приспособлений, и, чтобы развернуться, приходилось прилагать значительные физические усилия. Перестраховавшись, я развернулась намного раньше, чем надо, и последние метров сто висела на руках, совершенно напрасно тратя силы. Встреча с землей оказалась довольно мягкой: снега на поле было по колено.