Чтение онлайн

Он просил прощения у эмира, став перед ним на колени, тем самым удивляя своих собратьев, окружавших их со всех сторон и не понимавших, что тот делает, ибо только полчаса назад он спас тому же Абдаху жизнь.

Но, эмир понял это по-своему и со всей снисходительностью, ему присущей по долгу и рангу, произнес:

– Я знаю, тебе было тяжело на это решиться, но ты смог побороть себя и обрести новую дущу. Спасибо тебе за твою службу и я думаю, мы уже никогда не расстанемся.

Слезы проступили на глазах Абу, и он снова, и снова просил у него прощения.

Абдах отступил в сторону и скрылся в окружавшей их толпе воинов. Очнувшись, Соттам осмотрелся вокруг и, не завидев эмира, бросился за ним следом.

Вскоре он его нагнал и зашагал рядом, как и подобает охраннику. Абдах ничего не сказал, завидя того рядом.

Он понял, что минута откровения прошла, и сейчас перед ним другой человек, совершенно здоровый и способный нести полагающуюся ему службу.

И после этого они стали неразлучны вовсе.

Эмир учил его тому, что знает сам и уделял, сколько времени его воспитанию, сколько он же уделял его сыну султана.

И одно другому не мешало, так как Абдах часто проводил время в походах, а во дворце был очень редким гостем. Но, это не говорило о том, что он забросил управление государством.

Наоборот, он всячески укреплял его, присоединяя то ту, то иную часть вновь завоеванной земли. И люди, его народ, его понимали.

Они встречали всегда ликующими криками, бросая вверх ту или иную часть их верхней одежды.

Однажды, кто-то бросил даже штаны и, не успев подхватить их, так как их подхватили другие, чуть не умер от стыда.

Так говорили эмиру те, кто стоял рядом в той же толпе и наблюдал за происходящим.

Может, это была и выдумка, но она эмиру понравилась. Именно потому, что человек, ее придумавший, не преследовал никакой цели, а просто говорил о человеческих чувствах привязанности.

А то, что это было так, Абдах уже не сомневался.

Далекие походы и уже немолодые годы показывали, как ближе он становится к тем, кого пытался же защитить материально где-то там за пределами его основной земли.

Он принимал их радушие, как очередное проявление доброжелательного к нему отношения и никогда не выставлял себя напоказ, как это делали другие.

Эмир всегда спокойно сидел в своем, довольно потертом седле и молча наблюдал за происходящим. Лишь только кончики его губ, чуть-чуть приподнятые к верху, говорили о том, что он искренне рад своему величию в глазах безликой для одного толпы.

Он никогда не признавал хвалу одного человека. Это было тем бичом, который преследовал постоянно всех и вся, как военноначальников, так и простых людей.

Это была лесть, идущая откуда-то изнутри, гадкая и падкая, как ядучая змея, она вытекала наружу и становилась сильней, узрев свое подтверждение на лице собеседника.

Она обретала веру в себя и заполняла все рядом стояще углы и кувшины тем гадким, слащавым снадобьем, от которого в минуту прозрения становилось вдвойне тяжело и почти бескорыстно безразлично. А, что может быть хуже, кроме этого последнего.

Только в этом случае человек становится не досягаем сам для себя и переходит на сторону своего же врага - той же лести, убийства и самосуда.

Мученичество никогда не давало достаточного подтверждения подобному, и когда Абдах созерцал на молча притаившихся в толпе мюридов, у него сразу перед глазами вставало лицо покойного ныне Халифа.

Он прекрасно помнил ту лживую его улыбку, но года стерли из его памяти те откровенные черты его лица и даже саму фигуру.

Но, это у него, а кто знает, что на уме у тех же его последователей. Возможно, кто-то из них и замышляет что-то, но пока боится, видя всенародное признание эмира и его духовную чистоту.

Но, они ждут, ждут не дождутся того часа, когда тому же Абдаху можно будет всадить нож в спину.

И этот час близок. Эмир сознавал это так же, как свою солнечную тень, находившуюся всегда почему-то позади его.

Он понимал, что рано или поздно, ему перестанет сопутствовать удача, и надо передавать свои знания другому, иначе они же его и погубят.

Нет. Он не боялся сумасшествия и не боялся умереть. Он боялся другого. Он не смог бы себе простить, если бы от него привселюдно отказались.

Это была бы та, самая последняя грань его совести, которую он когда-либо смог бы переступить. Нельзя допустить этого.

И готовя сына султана к власти, эмир понемногу отдавал ему все то, что знал сам.

С ним не было уже старого друга султана и его лично - добродушного звездочета.

Его так же, как и многих других настигла рука врага. Кто-то отрезал ему голову, когда он занимался своим любимым занятием - смотрел на звездное небо.

У эмира не было возможности разобраться во всем этом деле, но он примерно знал, кто сопутствовал этому.

Он сам. Это его преступление, и Абдах возложил всю вину на себя. Надо было брать его с собой в походы.

Тогда бы никто не смог достать до него. Но, теперь было поздно что-либо предпринимать, и Абдаху оставалось только сожалеть об этом и укорять себя снова и снова.

И, наверное, что-то было в нем такое, которое перешло после его смерти к эмиру.

Он вдруг сам неожиданно резко переменил свое отношение к тому же звездному небу и сказочно радовался вместе с юным султаном и Абу этим вечерним и ночным звездам после очередного просмотра их в трубу, которую он же в знак благодарности подарил звездочету.

Претерпел горе и его верный помощник и друг, уже бывший начальник охраны, а сейчас глава Кабинета Дивана и главный распорядитель казны - Керим-бей-Солтан. Эту приставку он получил заслуженно в боях, и как награду за обезображенное лицо и отрубленную правую руку.

Нельзя сказать, что это радовало Керима.

Он горько переживал эту утерю и даже пытался покончить с собой, бросившись однажды с утеса. Но, вовремя набежавшая волна спасла его жизнь, и почему-то передумав это больше делать, Керим снова вернулся к жизни.