Чтение онлайн

В 415 году афиняне наконец-то начали штурм Сиракуз, которыми было трудно овладеть, поскольку город стоял на отроге, перекрывая вход в большую гавань, а к северу лежали болота, каменоломни и открытые земли, которые соперничающие стороны пытались оградить стенами - оборонительными, построенными сиракузянами, чтобы не подпустить афинян, и наступательными, построенными афинянами, чтобы сковать Сиракузы и иссякнуть их запасы. Однако эта борьба велась не в одиночку: спартанцы прислали подкрепление, а афиняне обратились за морской поддержкой к негрекам - этрускам и карфагенянам. Этруски прислали несколько кораблей, которые доказали свою состоятельность; карфагеняне же предпочли остаться в стороне, поскольку афинская гегемония на Сицилии сулила им столько же неудобств, сколько и сиракузская.48 Прибытие спартанского полководца Гилиппа с небольшим флотом и армией подорвало эти афинские инициативы, и, когда битва разгорелась, сиракузский флот прочно стоял у входа в Большую гавань и в итоге смог разбить афинский флот (включая недавно прибывшие подкрепления).49 Вскоре за этим последовали драматические победы на суше; 7 000 афинских солдат были взяты в плен и отведены в каменоломни под Сиракузами, где их оставили гнить на жаре, так что тысячи других умерли от теплового удара и недоедания. Многих отправили в рабство, хотя, по словам Плутарха, одним из путей к свободе было умение декламировать стихи Еврипида, чьими пьесами страстно восхищались сицилийские греки.50 Таким образом, сицилийская экспедиция закончилась человеческой катастрофой, столь же болезненной, как чума; она закончилась и политической катастрофой: огромная потеря престижа, ощущение, что афинской политике не хватает направления, и знание того, что самый способный афинский политик своего поколения, Алкивиад, теперь в гостях у спартанцев.

Вступив в войну за Сицилию в надежде помешать потоку зерна в Пелопоннес, Афины теперь столкнулись с кошмаром угрозы собственным зерновым перевозкам. К 411 году спартанцы пытались заключить союз с Персией, который, как они надеялись, привел бы финикийские корабли в Эгейское море. Позиция персов была неоднозначной, поскольку они также шли на переговоры с афинянами: для них было бы лучше, если бы греки воевали друг с другом до изнеможения, и тогда они могли бы взять под свой контроль все, что захотят. Так что финикийский флот, обещанный Спарте в 411 году, так и не прибыл, но пелопоннесцы использовали собственные военно-морские ресурсы для установления контроля над Геллеспонтом и разжигания восстания в стратегически важном городе Византионе. Серия морских сражений в Геллеспонте показала, что неопытность спартанцев давала афинскому флоту преимущество в морском сражении; но это были нелегкие победы для Афин, и если бы они проиграли хоть одно сражение, то, вероятно, вынуждены были бы уступить всю войну.51 В 406 году при Аргинуссае, между Хиосом и азиатским материком, афиняне одержали впечатляющую победу на море, потеряв лишь двадцать пять из 155 кораблей, но затем растратили победу, отдав под суд командующих флотом: они совершили святотатство, не сумев извлечь из моря тела утонувших афинских моряков.

Спартанцы знали, как ответить: они усиленно строили свой флот.52 Простое опустошение Аттики не принесло бы им победы; это была война, которую нужно было выиграть на море. В VI веке Спарта уже бросала вызов Поликрату Самосскому на море, и нельзя недооценивать значение флота Спарты; спартанцы сумели мобилизовать своих союзников и зависимых людей, используя гребцов-гелотов. Одним из самых успешных полководцев на последних этапах войны с Афинами был флотоводец Лисандрос или Лисандр, который считался настолько эффективным, что, когда срок его полномочий истек и он больше не мог занимать пост наварха, его назначили заместителем номинального наварха и оставили доводить дело до конца, чтобы разгромить Афины. Именно он привел войну к эффективному завершению в битве при Айгоспотамои (405 г.), где он захватил или потопил почти весь афинский флот.53 Афины запросили мира, и их империя распалась; Спарта стала эллинской имперской державой, хотя в первые годы четвертого века ей пришлось вести тяжелую борьбу на суше и на море, чтобы утвердить свое превосходство.54

Пелопоннесская война привела к превращению Эгейского моря из афинского в спартанское озеро. Однако эта война также имела жестокие последствия в Адриатике и на Сицилии. Это была война, в которой имперские амбиции фатально переплелись с экономическими вопросами, прежде всего с вопросом о том, кто будет контролировать пути поставок зерна в Афины и другие города из Сицилии, Эгейского и Черного морей. И все же к концу IV века до н. э. эпоха городов-государств подошла к концу; политическая и экономическая география восточного Средиземноморья, включая зерновые потоки, решительно изменилась после завоеваний македонского царя, одержимого идеей собственной божественности. Более того, именно на западе развернется следующая великая борьба за господство в водах Средиземноморья, так как Карфаген начал сталкиваться с все более серьезными соперниками своей региональной гегемонии. Два города на побережье Африки, Карфаген и Александрия, доминировали в политической и культурной истории Средиземноморья на протяжении следующих двух столетий.

Маяк Средиземноморья, 350 г. до н. э.
– 100 г. до н. э.

I

В 333 году до н. э. Александр III, царь Македонии, к претензиям которого на греческое происхождение в Афинах относились с некоторым скептицизмом, отомстил персидским царям, которые представляли такую угрозу для Греции в прошлые века, разгромив огромную персидскую армию в битве при Иссосе, за Киликийскими воротами. Однако он не стал преследовать персидского царя Дария III в персидском сердце. Он прекрасно понимал необходимость нейтрализации персидской власти на берегах Средиземного моря и отправился на юг через Сирию и Палестину, где безжалостно захватил финикийские города, которые в прошлом снабжали Персию флотом; Тир сопротивлялся ему семь месяцев, к его ярости, даже после того, как он построил огромный мол, который навсегда соединил островной город с материком. Когда он захватил Тир, большинство его жителей были убиты, обращены в рабство или распяты.1 Он обошел Иерусалим, выбрав дорогу через Газу, поскольку его настоящей целью на этом этапе был Египет, которым персидский сатрап правил почти 200 лет, со времен Камбиза, и завоевание этой земли изменило не только Египет, но и все восточное Средиземноморье. В результате его победы Египет был повернут лицом к Средиземноморью, а не к долине Нила.2 В 331 году до н. э. он решил основать город на самом северном краю Египта, на известняковом отроге, отделенном от аллювиальных земель внутренних районов пресноводным озером, - город рядом с Египтом, а не в самом Египте, о чем свидетельствует его название в поздних латинских документах как Alexandria ad Aegyptum, "Александрия на пути в [или "рядом с"] Египет". Это ощущение, что Александрия была скорее городом Средиземноморья, чем Египта, сохранялось на протяжении более двух тысячелетий, вплоть до изгнания иностранных общин в двадцатом веке. На протяжении большей части этого периода она была величайшим городом Средиземноморья.

Мотивы Александра, безусловно, включали в себя его собственное прославление.3 Он недавно был коронован как фараон в древней столице Нижнего Египта Мемфисе, а после посещения Александрии имел беседу с богом Зевсом Аммоном; впоследствии ему нравилось думать, что он сын этого бога, а не замечательного Филиппа II Македонского, чьи завоевания в Греции заложили основу империи Александра. Он был одержим произведениями Гомера, и (согласно Плутарху) Гомер являлся ему во сне и напоминал об отрывке из "Одиссеи", в котором описывался остров Фарос у берегов Египта, обладающий прекрасной гаванью. Он понимал потенциальную важность Александрии как центра торговли, и его биограф Арриан утверждает, что принимал непосредственное участие в ее планировании: к сожалению, под рукой не было достаточно мела, чтобы нарисовать на земле очертания городских стен, поэтому один из архитекторов Александра предложил использовать вместо него ячменную муку, хотя ее пришлось брать из запасов, которые везли с собой македонские солдаты. В итоге границы города обозначили стаи птиц, привлеченные мукой.4 Как и в других новых городах Средиземноморья, улицы были проложены в виде сетки, которая в значительной степени сохранилась до наших дней, хотя широкие проспекты ранней Александрии сильно сузились, и от древнего города выше ватерлинии мало что осталось - вообще ничего от города, каким он был в конце четвертого века до нашей эры. Исключительным был его масштаб: три мили (пять километров) с запада на восток и примерно половина этой длины с севера на юг: длинный, узкий город, по форме напоминавший греческий плащ, или хламиду5.5 Его гавани занимали видное место на планах, отделенные друг от друга длинным молом, который соединял новый город с островом Фарос, о котором говорил Гомер.

Александр вскоре оставил Египет позади, с триумфом пройдя через Персию в сторону Индии, и умер в Вавилоне через восемь лет после основания Александрии, в возрасте всего тридцати двух лет.6 Его мечта о создании эллино-персидской империи, объединяющей высокие культуры двух великих народов, также умерла, и его империя была разделена между тремя соперничающими генералами - в Македонии и Греции, Сирии и на Востоке, а также в Египте. Именно династия полководцев, возглавивших Египет, воплотила в жизнь его мечту об основании великого города на краю Египта. Птолемей I Сотер ("Спаситель") взял на себя власть фараона, соединив эллинские и египетские представления о власти и управлении; статуи Птолемеев изображали их в традиционном стиле фараонов (с некоторыми уступками греческим прическам), а храмы египетским богам они строили в архаичном египетском стиле.7 Для Птолемеев стало обычным делом жениться на своих сестрах, как это издавна делали фараоны, что не понравилось грекам. Но Александрия также стала одним из самых оживленных центров возрожденной греческой культуры, которая распространилась по всему Средиземноморью. Отличительной чертой "эллинистической" культуры является то, что она не была уделом греков; эллинистические стили искусства достигли Карфагена и Этрурии, а эллинистические идеи захватили евреев, сирийцев и египтян. Эллинистическая культура часто рассматривается как демотическое унижение классической культуры древних Афин, характеризующееся яркими стилями искусства и архитектуры - своего рода древнегреческое барокко. Тем не менее именно эллинистический мир, и в частности Александрия (а не сама Эллада), породил некоторые из самых известных имен в греческой науке и культуре: математика Евклида, изобретателя Архимеда, комика Менандра, за которыми в ранний римский период последовали александрийский еврейский философ Филон и врач Гален. Александрия сыграла важнейшую роль в распространении этой новой, открытой, версии греческой культуры по всему Средиземноморью; она стала маяком средиземноморской культуры.

Особенно поразительным было сочетание инноваций и традиций в религиозной политике Птолемеев. Первые Птолемеи были людьми необычайно амбициозными, энергичными и любознательными, открытыми для многих культур и дальновидными в управлении египетской экономикой. Именно они, а не Александр Македонский, превратили Александрию в оживленный город, которым она стала. Птолемей I Сотер (ум. 283/2) и Птолемей II Филадельф (ум. 246) привлекли в Александрию смешанное население, состоявшее из греков, сирийцев, египтян и евреев. Многие из евреев прибыли в качестве верных солдат, сильно увлеченных Александром Македонским; "Александр" навсегда осталось любимым именем среди евреев. Разумеется, у них был свой особый культ, и Птолемеи не хотели вмешиваться в него; значительный район восточной Александрии, известный как Дельта, стал центром еврейской активности, и появилось первое крупное еврейское поселение на берегах Средиземного моря. Древние израильтяне были в основном сельским народом, не имевшим выхода к морю, и их теснили филистимляне и другие народы, жившие вдоль побережья. По этой причине до сих пор они не занимали заметного места в истории Средиземноморья. Но с основанием Александрии еврейские верования и культура начали медленно распространяться по Средиземноморью. Филон подчеркивал роль Моисея как законодателя и этическую ценность божественных заповедей, переданных Моисеем. Сочетание мощного этического послания со структурированной системой закона, а также интеллектуальная привлекательность монотеизма привели к тому, что в течение следующих нескольких столетий иудаизм приобретал все большее число новообращенных и сочувствующих. Позднее еврейская традиция охарактеризует эту эпоху как эпоху противостояния, часто насильственного, между эллинизмом и иудаизмом, кульминацией которого стало восстание Маккавеев против селевкидских правителей Сирии и Палестины во втором веке до нашей эры. Однако эти правители не смогли поддержать традицию уважения к иудаизму, которую так хорошо понимали их соперники Птолемеи в Египте: Селевкиды пытались подавить еврейские обряды, такие как обрезание, и принести языческие жертвы в Храме. Праздник Ханука, посвященный еврейскому восстанию, стал восприниматься как праздник решительного отказа от эллинского пути. Восстание, конечно, дало толчок антиэллинским настроениям, но сами эти настроения показывают, насколько эллинизированными стали большинство евреев - их критиковали за посещение игр и изучение греческой философии. Греческий, а не арамейский (язык евреев Палестины), был настолько распространен среди александрийских евреев, что, как мы увидим, была подготовлена греческая версия Библии. Более того, в первые два века существования Александрии греки и евреи жили бок о бок в гармонии. Евреи чтили память Птолемеев в посвятительных надписях своих многочисленных синагог, громко восхваляя династию и не уступая утверждениям языческих храмов о том, что Птолемеи были "божественными".8

Остальному населению, особенно грекам, Птолемей I предложил новый культ - бога Сараписа. Сарапис был частично египетского происхождения, представляя собой слияние бога-быка Аписа и воскресшего бога Осириса (отсюда, собственно, и название - [O]sir-apis). Но Сарапис приобрел и многие черты греческих богов: элементы Диониса, Зевса и - параллельно с атрибутами Осириса - даже Аида, бога подземного мира. Он также был связан с греческим богом врачевания Асклепием. Его часто изображали с мерой зерна на голове, что означало его связь с плодородием Египта и его растущей торговлей зерном. Таким образом, эта эклектичная фигура могла быть представлена как в греческом, так и в египетском стиле.9 Когда Птолемеи возвели большой храм Сараписа, Сарапейон или Серапей, на предполагаемой родине бога в Мемфисе, он был украшен скульптурами, которые были описаны как "чисто греческие", хотя Серапей в Александрии был окружен сфинксами в египетском стиле, несколько из которых сохранились до наших дней. Сарапис оказался популярным в Александрии: "Операция по созданию нового божества, хотя она и кажется нам странной, вероятно, не была такой в то время".10 Ведь греки не считали своих богов исключительно эллинскими и могли смириться с тем, что они проявляются в разных обличьях у разных народов. Таким образом, изобретение Сараписа стало частью процесса, в ходе которого египетские боги были адаптированы для греческих наблюдателей. Греки спрашивали не "Чем ваши боги отличаются от наших?", а "Чем ваши боги похожи на наших?". Эклектичный характер Сараписа также отражал ощущение того, что между двенадцатью олимпийскими богами не существует резких границ, и что их персонификация (например, в произведениях Гомера) была способом придать смысл огромному нагромождению божественных атрибутов, что также иногда выражалось в превращении Сараписа в старшего среди троицы греческих или египетских богов. Кульминацией этого стали более поздние попытки представить Сараписа как единого истинного Бога Вселенной, вступая в открытую конкуренцию с христианами Александрии.11

II

Вторым важным нововведением при Птолемеях I и II стало строительство великого маяка на острове Фарос; слово "фарос" сохранилось в греческом, латинском и романских языках с простым значением "маяк". Его сразу же причислили к великим чудесам света, наряду с Колоссом Родосским, о котором мы еще расскажем: оба эти памятника провозглашали славу городов, в которых они стояли, но также подчеркивали, что эта слава была в значительной степени основана на торговле. Маяк был частью ранних планов Александрии; работы над ним начались в 297 году до н. э., а строительство продолжалось до 283 года. Частично он был построен из необходимости: мели лежали близко к берегу, невидимые ночью и трудно отслеживаемые днем. Для того чтобы город мог реализовать свой потенциал в качестве центра торговли по всему Средиземноморью, необходимо было сделать подходы к Александрии более безопасными. Массивное сооружение, заказанное Птолемеями, возвышалось над волнами на 135 метров (440 футов); здание было построено на трех уровнях, самая нижняя часть квадратная, сужающаяся кверху до платформы, на которой стояла восьмиугольная башня, увенчанная круглой колоннадой, с массивной статуей Зевса на самом верху. Большие зеркала отбрасывали свет на много миль в море - по самым скромным подсчетам, на сорок миль. Как маяк освещался, остается загадкой. Несмотря на то, что части конструкции были использованы в гораздо меньшей, но впечатляющей мамлюкской крепости, построенной на этом месте в конце XV века, и несмотря на то, что значительные фрагменты маяка были обнаружены в ходе подводных раскопок, точный вид и принцип работы Фароса остаются неустановленными.

Строительство маяка и всей Александрии стало возможным только потому, что Птолемеи получили контроль над огромными ресурсами. Их достижение заключалось не только в использовании этих ресурсов, но и в их увеличении по мере того, как Александрия развивала свою торговлю. На самом деле некоторые наблюдатели настаивали на том, что богатство Александрии было получено, по крайней мере, в той же степени из египетских внутренних районов, что и из Средиземноморья: географ Страбон утверждал, что "импорт в город по каналам значительно превышает импорт по морю, так что озерная гавань была намного богаче морской", хотя он писал спустя несколько веков после золотого века Птолемеев I и II, в начале I века нашей эры.12 Город смотрел в две стороны, связывая Египет со Средиземноморьем, как никогда прежде; а связи за пределами Средиземноморья - через Красное море в Индию - обеспечили Александрии роль главного перевалочного пункта между Индийским океаном и Средиземноморьем, которую она сохраняла с небольшими перерывами на протяжении двух тысячелетий. Птолемеи обладали острым чувством того, как поддержать бодрость александрийской и египетской экономики. Они знали, что контроль над морскими путями зависит не только от Александрии. Они упорно работали над тем, чтобы подчинить себе города Финикии, ценой конфликта со своими соперниками Селевкидами. Если бы они хотели сохранить эффективный флот, им пришлось бы распространить свой политический контроль далеко от Египта, на земли, богатые древесиной: Кипр, Ливан и южную Анатолию; в равной степени, без такого флота они не смогли бы удержать эти земли.13 Началась военно-морская гонка, причем росли не только размеры египетского и сирийского флотов, но и размеры их кораблей. В IV веке обе стороны иногда могли мобилизовать более 300 кораблей, а финикийские верфи превратили кедры Ливана в значительный флот для царей Селевкидов; при Птолемее II флот из 336 военных кораблей включал 224 квадриремы, триремы и более мелкие суда, но в него также входило множество кораблей-монстров - 17 квинквиремов и еще более крупные суда, определяемые по предполагаемому количеству гребцов на каждом берегу: 5 "шестерок", 37 "семерок", 30 "девяток", 14 "одиннадцаток" и так далее до 2 больших "тридцаток". Позже Птолемей IV Филопатор (ум. 204 г.) построит "сорок", который, возможно, был огромным катамараном.14 Действительно ли эти названия отражают количество гребцов, или это просто способ указать на "еще больший размер, чем последний большой корабль", - вопрос спорный. Сорок" Птолемея IV никогда не вступал в бой и, вероятно, не был пригоден для этого; с другой стороны, он в полной мере демонстрировал богатство и великолепие греческих фараонов Египта. Его длина составляла более 130 метров, ширина - более 16 метров, а экипаж насчитывал 4 000 гребцов и более 3 000 морских пехотинцев и вспомогательных членов экипажа. Для того чтобы просто обеспечить такой корабль продовольствием и водой, потребовалась бы небольшая флотилия судов снабжения.15 Однако огромные размеры не сводились только к демонстрации. Корабельный таран II века до н. э., найденный под водой недалеко от Атлита в Израиле, имеет длину 2 1/4 метра и весит 465 килограммов.16