Чтение онлайн

— Я тоже, — глухо ответил юноша и посмотрел на нее. «Как ты прекрасна, возлюбленная моя, как ты прекрасна, — сказал Пьетро, велев себе не плакать, — очи твои — очи голубиные. Это о вас, Рахиль. Будьте счастливы. И простите меня».

Рахиль приподнялась на цыпочках и мимолетно коснулась его мокрой щеки: «Прощайте».

Он вздрогнул. Потом девушка легко сбежала вниз. Пьетро, сев на какой-то камень, уронив голову в ладони, заплакал, — тихо, безнадежно, горестно.

Рахели шла, не понимая, куда идет, чувствуя острые камни под подошвами туфлей. Она рыдала- громко, как в детстве, вытирая нос.

Рахели остановилась и пошатнулась, посмотрев на вечернее небо: «Пойду к Стене. Может, Ханеле там. Она посоветует что-нибудь, обязательно, она умная. Господи, как же это — я его больше никогда не увижу…»

Рахели выдохнула и поморщилась от боли в груди, — щемящей, острой. Девушка направилась к Яффским воротам. На улицах Старого Города было пусто, торговцы запирали лавки. Она, пролетев через путаницу закоулков, тяжело дыша, оказалась на маленькой площади перед Стеной.

На женской половине лишь несколько старух раскачивались над молитвенниками. Рахели взяла из каменной ниши растрепанный томик Псалмов. Подойдя к Стене, девушка поежилась. Чей-то взгляд — холодный, тяжелый, — следил за ней.

Она повернулась и увидела рава Судакова. Тот, стоя с другими мужчинами на площади, — говорил о чем-то. «Показалось, — успокоила себя Рахели и заметила его серые, ледяные глаза. Он пристально, исподтишка, — рассматривал девушку.

— Соблазнять ее не след, — решил Степан, — она девственница, хлопот не оберешься. Дождусь, смерти Леи и женюсь на ней. Горовиц мне не откажет. Стоит мне слово сказать — у него больше не будет работы. Побираться пойдет, со своими девчонками. У нее глаза заплаканные, с отцом, что ли поссорилась? Странно, он же блаженный, все снесет ради своих дочерей.

Он еще раз обшарил взглядом стройную фигуру девушки и хмыкнул: «Бедра широкие, будет каждый год рожать. Семнадцать лет…, - он раздул ноздри. Легко, красиво улыбнувшись, рав Судаков пошел обратно в ешиву, в окружении мужчин.

Степан отвечал на их вопросы, не думая, вытаскивая из своей отличной памяти нужные строчки Талмуда. Потом, уже во дворе ешивы, он сказал себе:

— В конце концов, Лее можно помочь умереть. Никто ничего не заподозрит. Рахели воспитает моего сына. Надо будет ей сразу показать, кто хозяин в доме, на чьи деньги она кормит и одевает детей. И, конечно, скромность, скромность во всем — он вспомнил ее тонкую щиколотку в черном чулке. Степан улыбнулся, заходя в свой кабинет.

Рахели стояла над кастрюлей, опустив голову, шмыгая носом. Ханеле, забрав у нее ложку, сварливо сказала: «Солить теперь не надо, думаю».

На кухне дома Горовицей было тихо. Рахели поняла: «Папа работает, а Малка с Батшевой занимается. Никто не услышит».

— Ханеле, — ее голос задрожал, — как же это…, Он теперь уедет, я не могу, не могу так! И надо будет замуж выходить…, - Рахели опустилась на табурет и сплела длинные, белые пальцы.

— Замуж, — мрачно подумала она. «За кого-то из ешивы. Сейчас подождут, пока траур, а через месяц уже и сватать начнут. Еще в прошлом году приходили, но мама с папой сказали, что можно и не торопиться. А сейчас мне семнадцать…, - она тяжело вздохнула. «Разве что только отложить согласятся, у меня папа на руках, сестры…»

— Надо, — согласилась Ханеле, пробуя суп. «Ибо сказано: «Нехорошо человеку жить одному, — серый глаз подмигнул, алые губы улыбнулись. Рахели, взяв ее за руку, шепнула: «Ханеле…, Милая, скажи, что, что будет?»

Ханеле положила перед ней курицу и всунула девушке в руки нож. «Жаркое будет, — смешливо отозвалась она. «Сейчас они с твоим отцом придут, сядете за стол, и поедите. А потом, — девушка вытерла руки о холщовый передник и погладила Рахели по голове, — потом Господь рассудит — что случится».

— Он не придет, — Рахели стала потрошить курицу. Слезы капали на деревянную доску. «После такого…, Я ему сказала, что он может вернуться к нам, еврей — всегда еврей, а он…, он ответил, что, — Рахели понизила голос, — тот, из Назарета…»

— Иисус, — спокойно поправила ее Ханеле. «Не шепчи ты так. Мудрецы его всегда обсуждали, ничего запретного в этом нет».

— Что он ему дороже, — угрюмо завершила Рахели. «Раз он не хочет…, не хочет от него отказаться…»

— Ты тоже не хочешь, — Ханеле открыла железную дверцу вделанной в стену печи, и вся кухня наполнилась запахом свежего хлеба. «И не говорил он, что Иисус ему дороже, а говорил, что не может его покинуть. Все же разные вещи, согласись, — она усмехнулась.

Рахели швырнула куски курицы на сковородку. Плеснув туда масла, девушка горько отозвалась: «Я его люблю, Ханеле. Я на него смотрю, и хочу быть с ним, — она зарделась, — ухаживать за ним, заботиться, помогать. Он хороший, такой хороший…, Но ничего, ничего не получится…, Хоть он меня тоже — любит».

Ханеле, взяв деревянную лопаточку, перевернула курицу: «Как царь Соломон сказал? «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее». Жди, Господь все устроит, Он не хочет, чтобы люди страдали, поверь мне».

— А папа? — подумала Рахели. «Если я… — она даже не могла заставить себя произнести это слово, — если я…, Папа мне этого никогда не простит. Ему придется сидеть шиву, он потеряет работу, девочек никто не захочет брать замуж. Я все разрушу, все…, Но разве Господь такое может допустить, Он, же милосерден».

— Чем так вкусно пахнет? — раздался с порога звонкий голосок Батшевы. Она всунула белокурую голову на кухню, и, облизнулась: «Малка стирает, а я…»

— Ты тоже должна стирать, — вздохнула Рахели. «Сейчас папа и, и…, господин Корвино с кладбища вернутся, обедать сядем».

— Печенья, — потребовала Батшева: «Я лучше на стол накрою, можно?»

Ханеле порылась в холщовом мешочке и протянула девочке печенье: «Можно». Когда дверь закрылась, она обняла Рахели. Та испуганно спросила: «Что это у тебя на груди? Теплое?»

Амулет уже несколько дней был таким. Это был не обжигающий жар, как зимой, в Цфате. Это было ровное, спокойное тепло, вселявшее надежду и уверенность. «Он уже близко, — поняла Ханеле. «Я не вижу, все тускло, но я знаю — он уже близко. Скоро мы с ним встретимся, и тогда…, - дальше все было мутным, и она опять слышала крик ребенка и плеск воды.

— Все будет хорошо, — она поцеловала висок девушки.

— Нельзя говорить дурные вещи, — напомнила себе Ханеле. Помотав головой, она отогнала видения.

На кладбище было безлюдно. Пьетро, поднявшись с колен, в последний раз шепнув: «Мамочка…, - сказал: «Спасибо вам, рав Горовиц».

— Уже не мальчик, — понял Аарон, глядя на грустное лицо юноши. «Глаза у него другие стали. Безысходные. Как у меня, наверное. Плакал, бедный, видно же».

— Ты не волнуйся, — Аарон коснулся его руки, — мы за могилой твоей мамы ухаживаем. У нас это мицва, заповедь, а, как я умру — кто-то из зятьев моих будет это делать.