Чтение онлайн

— Ты не отомстишь, — сказала она. «Но тебе и не надо — просто сделай так, чтобы кто-то отомстил».

Ханеле, ступая босыми ногами по ледяной каше, подошла к ней. Дул, завывал ветер, река была покрыта грязно-серым, в торосах, льдом. Мать погладила ее по голове и задумчиво проговорила:

— Сначала я хотела, — она повела красивой рукой, — уничтожить все это.

Ханеле посмотрела на выстроившиеся вдоль набережной дворцы, на тусклый блеск шпиля какой-то церкви — она поднималась над темными стенами крепости. Мать улыбалась — алыми, тонкими губами. Она пожала плечами и продолжила:

— Но мстить надо не камням, а людям. Так что…, - она усмехнулась. Ханеле услышала грохот, крики людей, дымящуюся лужу крови, что смешивалась с грязным снегом.

— Зачем? — только и спросила она.

Мать обняла ее и шепнула: «Затем, что Господь добр, и милость его вечна, но есть вещи, которые нельзя прощать».

— Лучше помоги мне, — попросила Ханеле. «Сделай так, чтобы отец…., - она осеклась, увидев холод в глазах, матери. Та помолчала:

— Не могу. У меня другие заботы. Я здесь, чтобы свершилась месть, я не вправе вмешиваться еще во что-то. Иди сюда, — она поцеловала дочь в лоб, и оттолкнув ее, добавила: «Делай то, что должно тебе».

Ханеле положила руку на медальон, — он был ледяным, как ветер, что свистел вокруг, — и спросила: «Его писала женщина, да? Как я?»

Мать кивнула и вздохнула: «Она умерла, в разлуке со своим ребенком. Тебе повезет больше». Мать замолчала и пошла прочь — тонкая, медленно пропадающая в сыром тумане, в завесе влажного, бесконечного снега.

— Сейчас, — велела себе Ханеле. «Сейчас ты проснешься, и начнешь. Одна, никто тебе не поможет. Нахман пока такого не умеет. Но будет уметь, конечно. А Исаак…, - она услышала детский плач и помотала головой: «Нет, он спит. Надо оставить его в каюте и пойти к отцу».

За бортом корабля ревел ветер. Степан осторожно прошел по коридору с фонарем в руке и прислушался — в каюте дочери было тихо.

— Надо открыть ставни, — понял он. «Потом скажу, что она забыла их захлопнуть, ребенок проснулся, подполз к ним и выпал в море».

Он нажал на ручку двери. В каюте пахло молоком, дитя лежало в привешенной к потолку, холщовой колыбельке и спокойно спало. Дочь устроилась на койке, на боку, уткнув лицо в сгиб локтя. Степан вспомнил ее совсем девочкой, когда Ханеле брала его руку, и, подложив себе под щеку, шептала: «Папочка, ты у меня самый лучший!»

— Я ей колыбельную пел, — подумал Степан, — ту, что нам с Федей матушка пела. Про котика. У Феди сын родился, а я ему так и не написал…, Надо написать…, - он вздрогнул, и приложил руку к голове: «Нет, нет, все неправильно…, Он гой, он мне больше не брат, забудь о нем, забудь обо всех них».

Черная, беспросветная ненависть поднималась откуда-то изнутри. Он, наклонившись над колыбелью, неслышно взял ребенка. Тот, было, пошевелился, но Степан закрыл ему рот своей большой ладонью.

Исаак приглушенно заплакал и заворочался в его руках. Мужчина шагнул к закрытому ставнями окну и распахнул их. В каюту ворвался соленый, сильный ветер. За его спиной раздался голос: «Я знаю, кто ты».

В ее руке была зажженная свеча, серые глаза блестели, переливались холодным огнем.

— Слова Господни — слова чистые, серебро, очищенное от земли в горниле, семь раз переплавленное.

Ты, Господи, сохранишь их, соблюдешь от рода сего вовек, — сказала она. «Восстань же, Господь, Боже, подними руку Твою; вспомни угнетенных! Кому дано познать всю мощь гнева Твоего, страшиться Тебя в мере ярости Твоей? Ты прибежище и твердыня моя! Боже мой, на Тебя полагаюсь!»

Ханеле подняла свечу и отшатнулась — его лицо медленно стекло вниз, обнажая кости черепа, труп захохотал — черный, скрюченный, изломанный. Она услышала отчаянный плач сына и твердо продолжила: «Я приказываю тебе, дух презренного вероотступника, Александра Горовица, покинь это тело и возвратись на суд Господень!»

Капающий воск обжег ей пальцы. Ханеле, заставив себя посмотреть в пустые провалы глазниц, проговорила: «Я молю: Всемогущий! Храни Авраама Судакова, как зеницу ока! Благослови его, очисти его, окажи ему милость, даруй ему неизменно справедливость Твою!»

— Он давно мертв, — скрипуче рассмеялся тот, что стоял перед ней. Размахнувшись, одним быстрым, сильным движением, труп швырнул рыдающего ребенка в раскрытые ставни.

Обожженная, дымящаяся рука, протянулась к ее горлу, пытаясь схватить медальон. Ханеле, отбросив свечу, оттолкнув его, рванулась к окну. Девушка прыгнула в темную, ревущую пропасть моря и пропала из виду.

Вокруг него пахло воском, чем-то горелым, ветер шевелил холщовые простыни на койке. Рав Судаков нагнулся, и, подняв оплывший огарок свечи, бросил его в окно. Он постоял, глядя на безжизненное пространство воды. Закрыв дверь, рав Судаков вернулся к себе в каюту.

Пролог

Сентябрь 1799 года

Чертов мост, перевал Сен-Готард, Швейцария

Федор отряхнул мундир — шел мелкий, холодный дождь. Пошаркав влажными сапогами о порог, нагнув голову, он шагнул в темную комнату, пахнущую табачным дымом, и кислым потом.

Внизу, в ущелье, грохотала по камням река, деревенские домики лепились к склону горы. «Когда мы с Тео из Франции шли, с запада, там богаче люди жили, — вспомнил Федор. «Впрочем, что это я — здесь который год война, на итальянской границе».

Он присел к столу и насторожился — человек, что лежал на лавке, заворочался под шинелью. «Пусть поспит еще, — ласково подумал Федор. «Господи, семьдесят лет ему этим годом. Хотел бы я так воевать в семьдесят».

— Пришел и молчит, — раздался ехидный голос Суворова. «Истинно, медведь ты, Феденька. Сядет, насупится….- генерал усмехнулся. Откинув шинель, он сладко зевнул. Пригладив седые волосы, Суворов сел к столу и потрогал остывший оловянный кофейник: «Хозяйку звать не буду, холодного выпьем. Все равно сейчас сам пойду поглядеть, что за туннель такой. Ну? — он требовательно взглянул на Федора.

— Да что говорить, Александр Васильевич, — неохотно ответил тот. «Туннель тридцать саженей длиной и примерно полторы шириной, как мне местные сказали. Французов там пять сотен, на входе, разведчики доносят. Начнем атаковать — только людей положим зазря».

Суворов улыбнулся: «Вот скажи, Феденька, на равнине воевать — приятнее? Как мы в Италии воевали?».

— Приятнее, — осторожно согласился Федор и увидел задорный огонь в глазах Суворова. Тот отпил холодного кофе: «Именно. А военное искусство в том состоит, чтобы уметь разбить неприятеля не там, где приятнее, а там, где победа нужна — хоть на равнине, хоть в горах, да хоть у самого черта на рогах!»

— Мы уже здесь, — мрачно сказал Федор. «На тех самых рогах, Александр Васильевич. Мост, что за туннелем — не зря Чертовым называется. Арка без перил, на высоте почти в десять саженей. Водопады со всех сторон, скалы скользкие, камни внизу…»

— Здесь везде камни, — Суворов накинул на плечи шинель: «Табаком поделись, я знаю, ты еще не весь скурил. Балует тебя Федосья Давыдовна. Посылки шлет, за что правда, — он чиркнул кресалом, и подмигнул Федору, — непонятно».

Федор довольно усмехнулся и тоже закурил: