Чтение онлайн

Черный Волк поднял голову. Стервятники черными точками уже кружились в еще сером, туманном небе раннего утра.

— Хорошо, — только и сказал он. Менева уложил тело на помост. Он, хоть и не был шаманом, не был семьей — но Канджи растил его и заботился о нем. Менева взял свой нож. Он легко отрезал косичку — те, кто скорбели, носили короткие волосы. Мужчина затоптал костер. Взяв пригоршню горячего пепла, Менева размазал его по лицу. Лезвием ножа он сделал короткие насечки на смуглых, сильных руках и втер туда золу.

Кровь остановилась. Менева, легко разобрав палатку, пристроив себе на спину аккуратный сверток, огляделся. Его нож и томагавк висели на поясе, угли костра уже не дымились. Он в последний раз посмотрел на помост и свистнул. Вороной жеребец, что пасся в прерии, вскинул красивую голову и коротко заржал.

Менева легко вскочил в покрытое тканым одеялом седло. Он медленно поехал на запад — одинокая точка на пустынной, без конца и края, равнине.

Миссисипи — широкая, темно-зеленая, медленно текла на юг, в низких, покрытых травой берегах. Хаим посмотрел на русую и белокурую головы — дети купались. Он весело крикнул: «Вы там посинели, наверное, вода холодная еще!».

Тони, с закрученными узлом, мокрыми, волосами, чихнула: «Мы с мамой на рассвете сюда ходили, дядя Хаим! Она Миссисипи переплывала!»

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Хаим. Опустившись на траву, прислонившись к стволу дерева, он покрутил головой: «И не скажешь ей ничего. Стреляет, как лучший офицер, с конем и лассо управляется, как индейцы, плавает…, Ладно, — он посмотрел на прерию, что уходила на запад, — далеко она забираться не будет, а дня через два я ей навстречу поеду. Может быть, и разузнает что-то о Черном Волке».

Он чиркнул кресалом и достал из кармана своей замшевой, индейской куртки, аккуратно сложенное письмо.

— Милый мой мальчик! — писала мать. «У нас все хорошо. Натан на отличном счету в прокуратуре…»

Хаим затянулся сигарой:

— Натан, как я домой на Хануку приезжал — довольный ходил. Наверняка, любовницу себе нашел. В столице это просто, у всех чиновников жены скучают. Но у меня такого не будет. Батшеву сюда привезут, и мама с нее глаз не спустит. Я буду приезжать, пару раз в год, с детьми возиться…, - он вдохнул сладкий запах прерии. Улыбнувшись, Хаим взял письмо от невесты.

Почерк был школьным, робким. «Дорогой кузен Хаим, — читал он, — у нас все в порядке. У моей сестры Малки уже три девочки — Сара, Ривка и Рахель. Ваша кузина Элишева и ее муж Моше купили старый дом, рядом с нами. Сейчас его перестраивают. Их мальчику, Исааку, два годика. Свекровь Элишевы, госпожа Судакова, живет с ними. Я за ней присматриваю, когда Элишева уходит к пациенткам. Она понемногу поправляется…»

Хаим свернул письмо:

— Мама права, конечно. Хупу поставим в Нью-Йорке, а потом Батшева будет сидеть дома и воспитывать потомство. У сестры ее уже трое детей. Мама порадуется внукам. Для Натана она все хочет невесту из Европы выписать, — он поднялся: «Вылезайте, мне надо проверять припасы для экспедиции! Вы после обеда можете лошадей взять!»

Тони, шмыгая носом, вытащила Дэвида за руку на берег и застучала зубами: «Дядя Хаим, можно ваше ружье? Мне надо грифа подстрелить. Один как раз на дереве сидит».

Хаим только потрепал ее по голове. Он, почти не целясь, выпустил заряд в птицу. «Я тоже так стрелять буду, — Дэвид посмотрел на мужчину с восхищением. «Когда вырасту».

— Ты станешь дипломатом, — Тони подхватила стервятника за шею. Брат сочно ответил: «Еще чего!»

— Обедать, — велел Хаим. Они, втроем, пошли к деревянному, высокому частоколу, что окружал лагерь.

Менева сидел у костра, глядя на огонь. Вода закипела. Он развязал мешок бизоньей кожи, бросив в котелок вяленое мясо. Когда он жил в горах, ребенком, Канджи приучал его подолгу обходиться без пищи. Они поднимались к самым вершинам. Там не было ничего, кроме голых камней, серых, тяжелых облаков и холодного ветра.

Канджи показал ему волшебную долину. Там из-под земли били горячие источники, в теплых озерах, можно было купаться даже зимой, когда вокруг лежал снег.

Менева закрыл глаза и вспомнил тусклый блеск золота. Крупинки лежали на смуглой руке подростка. Он восхищенно спросил у шамана: «Можно его черпать прямо из реки?»

Канджи улыбнулся и подвел его к скале. Золотая жила рассекала гранит. Менева знал, где в горах можно было найти сверкающие, разноцветные камни. Повертев в руках свою короткую трубку, он оглянулся на палатку:

— Дойду до гор и позабочусь о душе Канджи. Потом соберу своих воинов и отправлюсь обратно на восток. Белых здесь быть не должно, это наша земля. Сожгу все, что они построили, а потом буду ждать. Она придет, я знаю. Шаман не мог ошибиться. И надо найти сестру…

Он почти не помнил отца — только суровое, иссеченное шрамами лицо, холодные, пронзительные голубые глаза. От него пахло кровью и силой.

— Сестра, — задумался Менева. Нахмурившись, он увидел угольно-черные волосы и бусы из сухих, красных ягод на белой шейке.

Менева покачал головой: «Я даже не знаю, как ее теперь зовут. Но я обещал ее найти. Это наша кровь, она должна вернуться домой».

Он снял с огня котелок. Взяв костяную ложку, что висела у него на поясе, мужчина насторожился — вороной конь поднял голову и коротко заржал.

— Всадник, — прислушался Менева. «Едет с востока».

Он, на всякий случай, придвинул к себе ружье. Индейцы предпочитали лук и стрелы, но еще со времен первой битвы, — в пятнадцать лет, — Черный Волк понял, что не след отказываться от оружия белых. Почти все его воины умели им пользоваться.

— Кто бы это мог быть? — хмыкнул Менева. «Индейцы на западе. Здесь великая река в двух днях дороги, часто попадаются разъезды белых. Если белый, я его убью. Нет, — он замер, — я не могу никого убивать. У меня на руках душа Канджи. Я, хоть и не Хранитель, но, все равно, не должен так себя вести».

Это был белый, но в индейской одежде, на гнедом, сухощавом жеребце.

— Хороший конь, — Менева полюбовался лошадью, — выносливый, сразу видно.

Белый человек спешился поодаль. Потрепав коня по холке, всадник что-то ласково ему сказал. Менева посмотрел на него — он был высокий, стройный, оружия видно не было. Рыжая голова горела огнем в полуденном солнце.

— Что он мне сделает, — усмехнулась Констанца. «Юноша, чуть за двадцать, наверняка, просто охотится. У него костер горит, в котелке что-то варится. Ни один индеец не будет нападать на гостя, у них так не принято».

Она засунула руки в карманы замшевой куртки и пошла к палатке, что стояла у маленькой рощицы, на берегу быстрого ручья. На западе, в жаркой дымке, виднелись очертания холмов. Констанца вспомнила карту. «Там, — поняла она, — по слухам, этот Черный Волк и обретается».

Не доходя нескольких шагов до костра, она протянула руки, выставив пустые ладони. Жещина поклонилась: «Hau!»