Чтение онлайн

Питер махнул рукой в сторону маленького, беленого, дома священника, что примыкал к церкви: «Тебя никто не ждет?»

Пьетро покачал головой: «Кто-то из общины будет приходить, убирать, а в остальном, - он развел руками, - я сам справляюсь, привык».

– И фруктов купим, - Питер пошел дальше. Он искоса посмотрел на кузена: «Похудел. И лицо смуглое, совсем на итальянца стал похож. Только глаза серые, это у него в тетю Веронику. Конечно, с такой жарой, - Питер отер пот со лба, - мы здесь все худеем».

Пьетро забрал ключи от домика в церкви, поздоровавшись с привратником на маратхи. Питер присвистнул: «Молодец!»

– Мне еще год его учить надо, не меньше, - священник отпер тяжелую, резную дверь: «В Пондишерри я на тамильском говорил, хинди я тоже знаю, а теперь здесь служить буду…, - Питер обвел глазами чистую, маленькую гостиную с распятием на стене, прибранную кухоньку: «Я тоже учу. На хинди я говорю, но ведь этого мало. У них тридцать языков, и это только главные».

– Вадия из Калькутты, - вспомнил он, накрывая на стол: «Они там, на бенгальском языке объясняются. Впрочем, он, наверняка, хинди знает, и маратхи тоже».

За едой Питер, весело, сказал: «И китаец ко мне ходит, из местных китайцев, все же я скоро в Кантон. Я еще в Лондоне начал язык учить. Папа мне помог, он со мной с детства на нем разговаривал. А ты, - он разлил по стаканам вино, - Питер захватил бутылку с Малабарского холма, - ты в Бомбей надолго?»

Серые глаза кузена посмотрели куда-то вдаль. Пьетро, неожиданно, улыбнулся: «Нет, тоже на год. У нас теперь в семинариях много, местной молодежи учится. Подожду, пока кто-то приедет, и отправлюсь дальше».

Мерно тикали простые, сосновые часы на стене. Питер, осторожно, спросил: «Куда?».

Священник пожал плечами: «Куда орден пошлет. На Филиппины, в Мексику, в Америку…, Посмотрим, - он откинулся на спинку стула. Питер, откашлялся: «Послушай…, Я твоей маме напишу, что ты приехал, и что все в порядке, но ты бы сам…»

– Я не хочу об этом говорить, - смуглое лицо потемнело. Пьетро поднялся: «Спасибо, что встретил меня, мне надо к епископу. Оставь мне адрес дома Виллема, я завтра приду на обед».

– Хотя бы так, - вздохнул Питер, проходя через церковный двор. Он обернулся. Кузен стоял у открытого окна, высокий, широкоплечий, в черной сутане. Питер вдруг спросил: «Там у вас, на юге, ничего не было слышно, о беспорядках?
– он кивнул на сложенный номер The Bombay Times, что лежал на столе.

Пьетро хмыкнул: «Я только в дилижансе об этом прочитал. Думаю, беспокоиться не стоит, Бомбей далеко от Дели». Священник поднял глаза: «Я их понимаю, этих солдат. Не надо заставлять индуистов и магометан разрывать зубами оболочку патрона, пропитанную свиным жиром. Я бы на их месте тоже взбунтовался».

– Не сомневаюсь, - Питер посмотрел в упрямые, серые глаза. Виски у кузена были совсем седыми. Он пожал руку Пьетро, и, закурив папиросу, ушел. Священник, присев на подоконник, глядел ему вслед.

Каштановая голова пропала в базарной толчее. Пьетро вдохнул запах пряностей, ветивера, ароматической эссенции Питера, и стал убирать со стола. Он остановился и прошептал: «Господи, дай мне сил прожить этот год. Потом я попрошу орден отправить меня туда, где совершенно точно никого нет. В пустыню, в горы, да куда угодно».

Он вспомнил лазоревые глаза Питера, его веселый голос: «Кузен». Священник, горько, подумал: «Знал бы ты». После похорон отца он получил письмо от матери. Вероника писала ему, что он больше ей не сын, что он никогда не был ее сыном. Мать сказала, что он сирота, ребенок неизвестных родителей. Они с покойным мужем взяли мальчика в приюте и вырастили из милости.

Пьетро тогда плакал, комкая в руках бумагу, вспоминая запах лаванды, ласковые, добрые руки мамы, ее русые волосы. Он, маленький, любил зарываться в них лицом и шептать: «Ты такая красивая, мамочка».

– Ты никто, - читал он, - подкидыш, а теперь ты лишил меня мужа, человека, которого я любила всю свою жизнь. Я проклинаю тебя.

Он ответил, что уезжает на Восток и больше никогда не вернется в Англию. Через несколько лет, она опять стала ему писать, но Пьетро сжигал все конверты, даже не распечатывая их.

– Никто не знает, - он все сидел, опустив голову в руки: «Они все считают, что я их родственник. А я никто. У меня нет семьи, и никогда не было. Они бы все от меня отвернулись, если бы узнали».

Пьетро все-таки убрал со стола, и переоделся. Зайдя в церковь, он оглядел алтарь темного дерева, большое распятие с фигурой Иисуса в терновом венце. Пьетро вздохнул, встав на колени: «Только здесь я кому-то нужен. Только Иисус меня любит, и будет любить всегда».

– Mea culpa, - пробормотал он, - mea maxima culpa.

Он заставил себя не вспоминать Лауру и отца, того человека, - поправил себя Пьетро, - что он всегда считал отцом. «Я их убил, - сказал он себе, как обычно, - я должен за это понести наказание. До конца дней моих».

В церкви было тепло, полуденное солнце заливало золотым светом деревянные половицы. «Это испытание, - напомнил себе Пьетро, - надо прожить этот год, а потом ты уедешь туда, откуда не вернешься. Там Господь тебя простит, в трудах, в молитве, в послушании, в джунглях или снегах. Так оно и будет».

Он молился и слышал нежный шепот матери, что пела ему колыбельную, видел большую руку отца. Пьетро, еще малышом, любил подкладывать его ладонь под щеку, и так засыпал.

– Не думай об этом, - велел он себе. Поднявшись, священник перекрестился. Пора было идти к епископу.

Большой, удобный дилижанс, запряженный четверкой крепких лошадей, заехал в открытые ворота постоялого двора. Белый возница, обернувшись, крикнул по-английски: «Стоянка два часа!». Дверца открылась, пассажиры стали спускаться вниз, по приставленной лестнице. На крыше дилижанса громоздились привязанные чемоданы и саквояжи.

Невысокая, хрупкая, смуглая, девушка, с большими, темными глазами, с уложенными в скромную прическу тяжелыми волосами захлопнула «Джейн Эйр» и положила ее в простой ридикюль. На ней было строгое, закрытое муслиновое платье. На тонкой, серебряной цепочке висел маленький крестик.