Чтение онлайн

– На террасе, - злобно подумала Амина, и застонала: «Мне сказали, когда Сальма рожала, валиде-султан все время с ней сидела. Они постоянно рядом, а я..., - девушка часто задышала, - я никто. Сальму он сделает кадиной, скоро. Господи, только бы мальчик родился, прошу тебя».

В Берлине, помогая матери и отцу в мелочной лавке, ухаживая за младшими братьями и сестрами, Амалия ночью, добравшись до своей узкой кровати, превозмогая боль в гудящих ногах, закрывала глаза и мечтала.

Мечтать, конечно, было, не о чем. Девушка знала, что скоро ее выдадут замуж, за такого же лавочника, как ее отец, она переселится в такую же тесную, пахнущую супом и керосином квартирку, и начнет ходить в микву, стоять за прилавком и рожать детей. В Берлине были богатые евреи, но Киршенбаумы, жившие в трех комнатах над лавкой, в бедном квартале, населенном выходцами из Польши, не встречались с ними даже в синагоге. Те, у кого были собственные экипажи и лакеи, на их улицы не заглядывали.

– Обманчива прелесть и лжива красота, - мать поджимала сухие губы и поправляла суконный тюрбан, что носила дома, - только жена, что боится Всевышнего, достойна хвалы, Амалия. Они, - мать указывала за окно, - стыдно сказать, трефное на своих банкетах едят. Мужчины с женщинами танцуют, упаси нас Господь от этого.

Даже красота не могла ее выручить. Амалия разглядывала в простое зеркало густые, тяжелые, цвета спелой пшеницы волосы, большие, голубые глаза, стройную шею, изящный нос с горбинкой, и вздыхала. Она видела, как мужчины смотрят на нее, в лавке, на улице, но повторяла себе: «Не мечтай. Богатым нужно приданое, а не только хорошенькое личико». Одна девушка с их улицы, дочь рано овдовевшей портнихи, стала содержанкой женатого банкира. Она приезжала к матери в ландо. У нее были шелковые платья, драгоценности, маленькая, беленькая собачка. Даже у той Амалия заметила серебряный ошейник. Ходили слухи, что банкир подарил девушке квартиру, что они ездили на воды, и в Италию.

– Хотя бы так, пусть не женой, но пусть обеспеченной женщиной, - зло думала Амалия, когда ее начали сватать, в шестнадцать лет. У родителей было еще три дочери, о приданом, и заикаться не стоило.

– Пусть он вдовец, - строго сказала ей мать о выбранном отцом женихе, - пусть он тебя старше, но он тебя берет без гроша в кармане. Сама понимаешь, у него дети маленькие, им мать нужна. От жены его первой шелковые платья остались. Перешьешь их, - мать улыбнулась. Амалия едва сдержалась, чтобы не закричать: «Я хочу свои платья! Свои, а не какой-то мертвой женщины».

Девушка сходила в микву, а за два дня до хупы, когда мать послала ее на рынок за овощами, не вернулась домой. Амалия часто думала: «Наверное, считают, что я сбежала с кем-то. С гоем, или женатым». Она еще в Будапеште поняла, что не стоит никому прекословить, и даже не плакала . Амалия просто ждала, когда станет понятно, куда их везут.

Теперь у нее было все. Султан оказался милым, воспитанным в европейской манере человеком, образованным. Сама Амалия едва умела читать. Она закончила четыре класса начальной школы. В Пруссии это было обязательным, но потом родители забрали ее домой. Богатые евреи нанимали своим дочерям гувернанток и учителей, но на улицах, где выросла Амалия, мальчики занимались Талмудом, а девочки помогали матерям на кухне.

Только здесь, в Стамбуле, она услышала Гете и Гейне, только здесь стала читать газеты. Отец Амалии, конечно, читал WienerZeitung, но не дома, в лавке. Домой такие вещи не допускались. Мать говорила: «Девушкам это ни к чему».

У Амалии появились шелка, кружева, бриллианты, ароматическая эссенция из Парижа, соболья накидка. Султан подарил ей красивых, грациозных персидских кошек. Она видела их еще в Берлине, в витрине дорогого магазина на Унтер-ден-Линден. У нее была своя вилла, с мраморным бассейном, вышколенные служанки и евнухи. Амалия, забеременев, сказала Абдул-Меджиду, что хочет стать правоверной.

Девушка думала, что султан обрадуется, однако он только потрепал ее по щеке: «Конечно, милая. Я пришлю к тебе муллу. Скажешь все, что надо, из-за ширмы».

– Даже не поблагодарил, - зло подумала потом Амалия: «Я ради него от своей веры отказалась. Его мать ведь тоже магометанкой стала».

Она знала, что свекровь родилась еврейкой, в Иерусалиме, а больше ничего валиде-султан ей не рассказывала. Амалия немного побаивалась ее. У женщины были пронзительные, спокойные, холодные глаза. Она, как-то раз, рассматривая Амалию, заметила: «Дорогая моя, ты помни, если султан тебя полюбит, он тебя сделает кадиной. Все остальное, - валиде махнула тонкой рукой - ему неважно».

– Полюбит, - упрямо сказала себе Амалия, сгибаясь от боли, мотая головой: «Я рожу ему сына, и он меня полюбит. А от Сальмы, - она закусила губу, - и ее мальчишки, от них ничего не останется. Я стану его женой, а мой сын наследником престола. Я так решила, и так будет».

Циона поставила на мраморный, резной стол серебряную чашку с кофе. Амина яростно кричала, а потом валиде-султан услышала жадный, сильный голос младенца. Она размяла длинными пальцами папиросу, евнух предупредительно чиркнул спичкой.

Двери растворились, и врач высунулся на террасу: «Мальчик, ваше величество, крепкий, здоровый мальчик».

– Славьте Бога, ибо бесконечна милость его, - облегченно подумала валиде-султан.

– Очень, очень хорошо, - ласково улыбнулась женщина: «Немедленно пошлите записку его величеству. Он будет рад узнать отличные новости».

– Может быть, вы пройдете к госпоже?
– предложил евнух.

– К чему?
– удивилась Циона, стряхивая пепел. Она потушила папиросу и поднялась: «Проводите меня к моему внуку».

Она обернулась, заходя в дом. Солнце уже поднялось над морем.

– Все, - успокоено подумала валиде-султан, - теперь они могут уезжать. У Абдул-Меджида есть наследник. Амалия будет еще рожать, а Шуламит со Стивеном пусть растят своего сына.

Валиде-султан прищурилась и озорно помахала черному, красивому ворону, что парил над садом.

Стивен лежал, закинув руки за голову, смотря в мраморный потолок комнаты. Было жарко, над Босфором повисла низкая, полная луна, из сада тянуло запахом роз. Цветы всегда напоминали ему о Шуламит. Мальчик был где-то здесь, подумал Стивен, в апартаментах султана. Он поморщился и, перевернувшись, уткнул лицо в шелковую подушку. Абдул-Междид тогда, немного смущенно, извинился:

– Простите, Сулейман-ага. Муса любого мужчину называет отцом. Я его представлял советникам, он к ним ко всем тянулся. Мне надо больше времени с ним проводить, - султан вздохнул и потрепал мягкие, рыжие кудри, - Муса должен ко мне привыкнуть. Впрочем, - он ласково обнял мальчика, - теперь мой хороший будет жить рядом с папой. Мы будем видеться каждый день!

– Папа!
– мальчик захлопал пухлыми ладошками. Стивен едва удержал себя. Ему хотелось вырвать ребенка из рук султана. «Это мой сын, - капитан Кроу, сжал зубы, - как он смеет трогать моего сына! Он ему никто!»

– С разрешения вашего величества, - Стивен поклонился, - я бы мог показать Мусе мой кортик. Я буду очень аккуратен, и послежу за тем, чтобы мальчик не порезался.

– Меч!
– Моше залез на колени к султану и коснулся эфеса кинжала за поясом его парчового халата.

– Конечно, покажите, - добродушно отозвался Абдул-Меджид: «Когда Муса подрастет, у него тоже будет свое оружие. Я жду хороших вестей, - улыбнулся султан, - со дня на день у меня должен появиться на свет еще один ребенок».