Чтение онлайн

Она соскользнула на старые половицы, встав на колени, обняв его: «Я лучше умру, Макс».

Она кричала, сбрасывая на пол газеты, мотая головой. Макс, тяжело дыша, приказал: «Оставь мне записку, здесь, в пансионе. Я заберу тебя, тайно, - он усадил девушку на край стола, и Анита закрыла глаза: «Нет никого меня счастливей».

Макс был готов уезжать. Деньги, собранные в Лондоне, он перевел в вексель, выписанный на человека Гарибальди в Палермо. На Сицилии Макс должен был забрать золото и нагнать добровольцев. Пока было непонятно, двинутся ли они после Неаполя дальше на север, но Макс надеялся на лучшее.

– В конце концов, - Анита царапала его спину, - если синьор Джузеппе решит, что не надо пока трогать его святейшество, - подумал Макс, - мне этого никто запретить не может. Возьму надежных ребят, организую партизанский отряд..., Погуляю в горах. И Анита будет со мной, - он снял ее со стола и поставил на колени.

Она смотрела на него, не отрываясь, преданно, зелеными, большими глазами. «Будет со мной, - повторил Макс, почувствовав ее нежные, сухие губы, - будет моим товарищем..., Потом, когда все уляжется, сообщим семье».

Юноша наклонился и обнял ее: «Я люблю тебя!»

Полина остановилась в «Кларидже», на Брук-стрит. Гостиница была новой, с газовым освещением и водопроводом. Лежа в пахнущей фиалками воде, в серебряной ванне, она сколола на затылке белокурые волосы и потянулась за своим блокнотом. Полина встретилась с Марксом, передав ему тайные протоколы собраний европейских социалистов. «Волк, говорят, сюда приехал, - усмехнулся Маркс, наливая Полине чаю, - но, как сама понимаешь, точно никто ничего не знает. Их здесь несколько, посланцев от Гарибальди».

– В любом случае, - Полина приняла от Женни Маркс фарфоровую тарелку с пирожными, - Волк бы нам ничего не написал, Карл. Он у нас, - Полина повела в воздухе рукой, - осторожный. А что Интернационал?
– она размешала сахар в чашке.

– Будем организовывать, - Маркс поднялся и прошелся по бедной, с вытертой ковром, гостиной. Маленький садик за окном был залит осенним солнцем.

– Я сейчас пишу для New York Daily Tribune, американские товарищи к нам тоже присоединятся. Может быть..., - он испытующе посмотрел на Полину.

Та молчала. Она и сама не знала, чем хочет заниматься. Когда полиция закрыла дело против Виллема, Полина сказала матери:

– Поеду, поживу в Париже, с Анри. Потом отправлюсь в Лондон, навещу семью, - она, отчего-то покраснела и увидела мягкую улыбку Джоанны.

– Посмотрим, - почти сердито закончила Полина. Она прочла в газете статью об «Угольной компании де ла Марков». Репортер описывал жизнь в шахтерских поселках, как настоящий рай на земле. Полина в сердцах разорвала лист: «Если я еще раз увижу этого мерзавца, клянусь, я его убью на месте». Она никому, ничего не говорила. Полина взяла с матери и Поля обещание, что и они будут хранить тайну.

В Париже она жила с Анри, на рю Мобийон, ходила в Лувр, гуляла вдоль набережной Сены, каталась на лошади в Булонском лесу. Ей становилось легче, а совсем легко стало, когда мать переслала ей письмо из Америки. Майкл сообщал, что Бет в безопасности. «Однако она работает на правительство. Учитывая неизбежную войну, - писал Майкл, - не хотелось бы, чтобы об этом стало известно».

– Не будет, - Полина быстро написала ответ. В постскриптуме она добавила: «Передай Бет, что я верю, на земле Америки скоро не останется ни одного раба. Она обязательно добьется этого».

– Я не хочу возвращаться в Америку, Карл, - вздохнула Полина: «Хотя, там видно будет». Больше они об этом не говорили. Полина полистала свой блокнот: «Герцен, надо ему отвезти материалы для «Колокола». Это потом, после обеда. Джон..., - она закрыла глаза: «Просто извинишься, и все. И больше ничего».

Она послала телеграмму Питеру, на Ганновер-сквер. Кузен ответил, что его родители и тетя Вероника уехали в Саутенд. «По их возвращении мы устроим большой обед, а пока, кузина Полина, поедим вчетвером. У нас гостят преподобный отец Аарон и его дочь».

– Познакомлюсь, я их никогда не видела, - вспомнила Полина. Она вытерлась шелковым полотенцем и прошла в гардеробную. Темно-синее платье было разложено на кушетке. Полина сняла траур. В Париже она пошила себе целый гардероб. Ей почему-то хотелось носить яркое, оно и было в моде. Полина прикоснулась к нежному, отделанному кружевом шелку. Чарльз Уорт, в своем ателье, измеряя Полину, весело сказал: «Вы, как мадам де Лу, ваша матушка. Я ее больше, десяти, лет обшиваю. Ее фигура совсем не изменилась. И вы такая же будете, мадам Фримен».

Полина подняла бровь: «Вы женский портной, месье Уорт...»

Он покачал головой, записывая мерки:

– Модельер. Как мадам Сидония, в Лондоне. Век портных прошел, мадам Фримен. Я собираюсь создать ассоциацию модельеров, синдикат. Ваша матушка, хоть и предпочитает мужские наряды, но ценит качественные ткани и хороший крой. Вы, кстати, - Уорт внимательно осмотрел Полину, - не хотите демонстрировать модели? Мне всегда нужны красивые женщины с отменной фигурой.

– Мне тридцать четыре, - Полина покраснела, - я не в том возрасте, месье Уорт.

– В самом лучшем возрасте, - усмехнулся модельер. Он настоял на шелках цвета драгоценных камней. «Пастельные тона хороши для молоденьких девушек, а не для опытных женщин, - заметил Уорт, - мы вас оденем в темную лазурь, в берлинскую зелень, в пурпур...»

Полина натянула кружевные, темно-синие чулки . Кузен Питер предложил прислать экипаж, но в своей телеграмме Полина отказалась: «От гостиницы на Ганновер-сквер десять минут ходьбы. Это совершенно ни к чему».

Она взяла ридикюль крокодиловой кожи и зашнуровала высокие, синей замши ботинки. Обувь тоже была сшита по мерке. Полина вспомнила, как они с Бет и Мирьям выбирали приданое в Нью-Йорке, в эмпориуме.

– И Мирьям больше нет, - грустно подумала женщина, спускаясь вниз по мраморной, устланной ковром лестнице. В гостинице стоял подъемник Отиса, однако номер Полины был на третьем этаже. Она, как и в Нью-Йорке, ходила пешком. У стойки портье ей передали письмо. Распечатав конверт, Полина пробежала глазами ровные строки и улыбнулась. Герцен ждал ее к обеду.

– Вот и славно, - она отдала ключ и оглядела просторный, устланный коврами холл. Было время чая, из-за бархатных драпировок нежно звучало фортепиано.