Чтение онлайн

– Когда уже найдут лекарство от проказы?
– горько заметил Анри.

Давид помолчал:

– Они правы. Пока мы не знаем, как передается болезнь, лучше не подвергать ребенка риску. Ты сам педиатр. Ты тоже, принял бы такое решение, - он взял фотографию: «Отличный мальчишка».

– Конечно, - согласился Анри, - но все равно, жалко бабушку Еву, даже не может внука увидеть. А мальчишка красавец.

Граф Хантингтон, пухлый, светловолосый, в матросском костюмчике, сидел на деревянной лошадке, строго глядя вперед. Полина, в роскошном платье с кринолином, с украшенной цветами, белокурой головой, обнимала сына за плечи.

– Смотрит маленький Джон так же, как его отец, и глаза у него тоже светло-голубые. Мама и Поль приедут следующим летом, погостят в замке. Я пока живу здесь. Когда малыш подрастет, мы переберемся на Ганновер-сквер, и я вернусь к юридической практике.

Анри распечатал телеграмму:

– Дядя Жан приезжает. Он встречается здесь с поверенными, и, заодно представляет кузину Элизу ко двору. Мы ее и не видели никогда, - задумался Анри, - семнадцать ей, правильно. Завтра, - он взял свой блокнот, - в полдень, на вокзал Монпарнас.

– Надо их встретить, - Давид свернул свое письмо, - дядя Жан инвалид, ему тяжело. Еще и девушка там. Он в гостинице будет жить, в обычной своей?

Маркиз де Монтреваль бывал в Париже два раза в году. Он останавливался в маленьком, семейном пансионе неподалеку от Сорбонны. Хозяин был бретонцем, из Ренна. Маркиз навещал семейный склеп на Пер-Лашез. Элиза и Мадлен были похоронены в Ренне, в соборе, но Жан разводил руками: «Это семья, милые мои, как я могу туда не сходить?». Он обедал с Анри в хороших ресторанах, сидел с юношами за кофе. Когда он уезжал, на рю Мобийон непременно приходило письмо с двумя чеками.

– Это вам на книги, - читали Анри и Давид четкий почерк дяди, - я заходил в лавки, все дорожает, а вы пока что студенты.

В прошлом году, когда они получили дипломы, Анри сказал дяде: «Мы и сами зарабатываем…»

Жан повел рукой:

– Вы оба молодые врачи. Когда ты станешь профессором в Сорбонне, а Давид в Лейдене, будете меня бесплатно осматривать, - он улыбнулся в седоватую бороду.

Анри каждый месяц доставляли ящик хорошего вина, от знакомых дяди из Бордо. Давид решительно сказал: «Я их встречу. У тебя вызовы, а у меня завтра свободное утро».

Давид был хирургом. Как-то раз Анри, осторожно, спросил: «Дядя Шмуэль тропическими болезнями занимался, а ты не хочешь….».

– Хочу, - спокойно ответил Давид, затягиваясь папиросой.

– Но мне сначала надо руку набить, на операциях. Потом я примусь за тиф и все остальное. Холера, - он стал загибать пальцы, - чума. То же бешенство. От оспы мы прививаем людей, и давно. Значит, сможем добиться этого и для других болезней.

Анри открыл грязный конверт и помолчал: «Пожалуй, поспать мне не удастся». Он поднялся: «Хотя бы поел. Спасибо большое».

– Вызов?
– Давид кивнул на записку.

– Да, - Анри устало потер лицо руками. Он прошел на кухню. В плите тлели угли. Открыв заслонку, Анри кинул туда бумагу. Она рассыпалась на мелкие, черные хлопья. Анри помылся и взял в гардеробной самый простой костюм и потрепанную, старую рубашку. Он вышел на бульвар Сен-Жермен. Город проснулся, мальчишки бегали по улицам, предлагая газеты. Пахло кофе, с реки дул свежий ветер. Анри засунул руки в карманы крепкого, поношенного пиджака и пошел к Сене. На Правом Берегу, в трущобах вокруг рынка Ле-Аль, его ждал брат.

В купе первого класса приятно пахло египетским табаком и эссенцией ландыша. Девушка, маленького роста, ниже пяти футов, сидела на бархатном диване, с вышиванием в руках. В кудрявых, светлых волосах играло солнце. Она восторженно посмотрела в окно: «Так быстро, папа!». Поезд проезжал западные окраины Парижа.

– Вовсе не быстро, - маркиз де Монтреваль отложил «Саламбо»:

– «Всеобщая история» Полибия страдает лакунами. Нельзя не признать, что месье Флобер проделал большую работу, в написании этой книги.

Он посмотрел на золотой хронометр: «Всего лишь тридцать миль в час, милая». Большие, серые глаза Элизы взглянули на книгу:

– Может быть, папа разрешит мне ее почитать? Вряд ли. Он ее купил потому, что любит историю. Месье Флобер не для девушек, - она, незаметно, вздохнула: «Папа, а ты не боишься ездить по железной дороге? После…, - Элиза замялась.

– Двадцать лет прошло, - Жан усмехнулся.

– Конечно, сначала было тяжело. Мы возвращались из Версаля, после празднества в честь короля Луи-Филиппа. Поезд был переполнен, почти восемьсот человек, - он посмотрел куда-то вдаль.

– Бенедикт и Антония были в соседнем с нами купе. Тогда двери вагонов еще запирали, - он привстал, взяв костыль, и повернул бронзовую ручку.

– После этого прекратили. Вагоны сошли с рельсов, - маркиз чиркнул спичкой.

– Я и не помню ничего, милая. Я твою бабушку своим телом закрыл, а потом, - он указал на шрам, что виднелся у него на виске, - потом мне на голову что-то свалилось, и я сознание потерял. Очнулся в палатке, на операционном столе. С ожогами, с ногой искалеченной…, Бабушка твоя, и тетя Мадлен, как мне сказали, сразу погибли, когда вагон перевернулся. Меня самого только через три часа из-под обломков вытащили, - он затянулся папиросой: «Несколько лет, конечно, не ездил, а потом пришлось, - маркиз развел руками, - я боевой офицер. Надо смотреть в лицо своим страхам, - он стряхнул пепел в серебряное блюдечко с эмблемой железной дороги.

Жан, внезапно, улыбнулся: «Ты помни, если тебе при дворе кто-то по душе придется, в Ренн возвращаться не обязательно».

Элиза потянулась и положила свою маленькую, с детскими пальчиками, руку в его ладонь: «Я говорила, - твердо сказала девушка, - говорила, папа. Когда мне двадцать один исполнится. Я не хочу тебя бросать».

– Я, может быть, не доживу, - сварливо сказал маркиз. Дочь отозвалась: «Тебе шестидесяти не было, папа. Ты меня под венец поведешь». Жан достал из саквояжа папку: «Давай я тебе хотя бы цифры покажу, что касается приданого твоего».

Элиза замахала руками: «Нет, нет! Ты знаешь, папа, у меня они сразу в голове прыгают».

У нее с детства было так, дальше таблицы умножения девочка не продвинулась. В монастыре, впрочем, на уроках математики больше ничего и не преподавали. Элиза отлично играла на фортепиано, вышивала, знала три языка, и писала красивые сочинения о природе, нравственности и религии. Отец только смеялся: «Твоя прабабушка Марта отлично в математике разбиралась, а ты в тетю Веронику. У нее тоже с цифрами плохо».