Чтение онлайн

Дядя Жан говорил:

– Если мне позволит здоровье, я все-таки навещу Рим. Надеюсь, до той поры Гарибальди не объявит там республику. Хочется получить благословение его святейшества папы Пия.

Давид с Элизой просто разговаривали. Девушка расспрашивала его об Амстердаме и Святой Земле. «Я бы очень хотела помолиться у Гроба Господня, - призналась Элиза, - де Монтревали были крестоносцами, кузен Давид. Впрочем, - она лукаво взглянула на мужчину, - Экзетеры тоже, а вы их потомок».

Давид внезапно подумал: «А еще потомок евреев, которых жгли на костре за то, что они не перешли в христианство. Оставь, оставь…, Прадедушка не был помолвлен. Бесчестно бросать Рахиль, вы два года, как жених и невеста. Тем более у нее отец умер».

Рахиль де Сола пока жила в Лондоне. Ее покойный отец был раввином в синагоге Бевис Маркс, но родился и учился в Амстердаме. Семья девушки возвращалась в Голландию, перед Ханукой.

– А на Хануку вы женитесь, - напомнил себе Давид. Она все играла, и мужчина отвернулся, просто, чтобы не видеть кудрявых, золотистых волос, белоснежной шеи, едва открытой скромным воротником платья. «Ты ничего ей не скажешь, - велел себе Давид, - никогда. Да ты ей и не нравишься».

– Очень хороший магазин, кузен, - серые глаза Элизы блестели, - у нас в Ренне таких нет. У нас все старомодное.

Элиза купила ароматическую эссенцию, перчатки, и, не удержавшись, изящный, в китайском стиле нож, серебряный, с ручкой слоновой кости, для разрезания бумаг. Давид улыбнулся, глядя на него: «Кузен Питер и кузен Стивен сейчас в Китае. Потом в Японию отправятся. У вас очень хороший вкус, кузина Элиза, - они сидели друг напротив друга, в ландо. Девушка покраснела:

– Какой он красивый все-таки, кузен Давид. Брось, он еврей, он никогда не оставит своей веры. И у него есть невеста. Он сказал, что кузен Анри уезжает в Монпелье, до зимы. Он, Давид, тоже в Амстердам отправится. А мы с папой переедем на рю Мобийон. Может быть, - робко подумала Элиза, - может быть, я его еще когда-нибудь увижу. Давида, - сказала себе она и вспыхнула, мгновенно, ярко.

Она оставила свертки в ландо и весело предложила: «Вы учились у доктора Югье, кузен. Представьте меня».

Мужчина скрыл вздох: «С удовольствием, кузина Элиза».

Девушка привыкла к смотровой комнате своего доктора в Ренне. В кабинете провинциального врача пахло табаком, старую кушетку покрывал протертый бархат, под ногами лежал персидский ковер. Она, едва дыша, зашла в просторную анфиладу залов. Блестел мрамор, хорошенькая ассистентка в белом платке ловко помогла ей раздеться, за ширмой резного дерева. Кушетку обтягивала кремовая, мягкая кожа, простыни оказались шелковыми, врач мыл руки в серебряном умывальнике. Здесь был водопровод. Элиза усмехнулась: «Отелю Монтреваль четыреста лет. Как это папа говорит: «Боюсь, прокладки труб он просто не выдержит, милая моя». Элиза потянула носом. Пахло лавандой и какими-то травами.

После осмотра профессор пригласил ее в кабинет. Им принесли кофе в крохотных чашках тонкого фарфора. Врач, успокаивающим тоном, сказал:

– Моя дорогая мадемуазель, совершенно незачем волноваться. Семнадцать лет, это еще не возраст. Уверяю, к браку все будет в полном порядке.

Югье окинул ее пристальным взглядом: «Четыре фута одиннадцать дюймов и сто пятьдесят фунтов веса. Излишки есть, конечно, но сейчас такое в моде. И она плохо развита. Груди почти нет, и все остальное, как у ребенка…, Ладно, ничего страшного, наверстает».

Девушка ушла, а профессор нахмурился: «Шея. Что-то там не так было. Ерунда, просто полная шея». Он убрал папку в шкаф орехового дерева и забыл об этом.

Давид привез ее и отца на Пер-Лашез. На кладбище было тихо, бил колокол. Элиза перекрестилась, вдыхая свежий, острый запах палых листьев. Синее, яркое, осеннее небо, простиралось над холмом. Они медленно поднялись по аллее к склепу белого мрамора. Элиза стояла, шевеля губами:

«Жанна Кроу, в девичестве, де Лу. Теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

«Мэтью Бенджамин-Вулф. Господь, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас».

– Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни, - отец коснулся руки Элизы:

– Это в память герцога Экзетера. Ему голову отрубили, во время якобинского террора. Как и твоему прадедушке.

Жан с трудом наклонился и поправил букет алых гвоздик: «Это внук Робеспьера, отец Анри и Макса. Впрочем, Макса ты и не встречала никогда. Они близнецы, - добавил маркиз.

– Пролетарии всех стран, соединяйтесь, - прочла Элиза: «Смерть всех уравнивает, конечно». Они стояли, склонив головы, и не видели высокого, белокурого мужчину, в суконной куртке рабочего. Волк выглядывал из-за угла богатого, буржуазного склепа неподалеку.

– Смотреть не на что, - Макс зевнул: «Толстая, и коротконогая. Хватит здесь сидеть, пора в Россию. Познакомлюсь с товарищами, поеду в Польшу…, Борьба только начинается, - он выбросил папиросу и быстрым шагом пошел прочь, к серой кладбищенской стене.

Давид довел Жана до входа в церковь. Маркиз улыбнулся:

– Дальше я сам, милый. Побудь с Элизой, она здесь в первый раз…, - Давид тоскливо посмотрел на спину девушки. Она стояла, глядя на панораму Парижа, на уходящие вдаль черепичные крыши. Ветер играл светлыми, золотящимися на солнце волосами.

Он сбежал к воротам, и купил у цветочницы букет белых роз. Элиза обернулась:

– Мне кузен Анри рассказывал. Его бабушка и дедушка, генерал Лобо, здесь познакомились на Пер-Лашез. Пойдемте, - кивнула девушка. Она положила цветы к надписи Жанны: «Мне кажется, она была очень хорошая женщина, мадам Жанна. Добрая. Иисус нам заповедовал быть такими, кузен Давид, - Элиза ахнула и смутилась: «Простите, вам нельзя…»

– Ничего, - от нее пахло ландышем, у нее были красивые, розовые губы. Давид повторил:

– Ничего, кузина. Слышать можно, - он усмехнулся. Элиза горько вздохнула: «Хватит. Пусть едет в Амстердам, пусть будет счастлив…, Я тоже, наверное, буду». Она решила: «Надо кузену Виллему написать. Он в Гейдельберге, без отца, без сестры…, Надо его поддержать. Ему, наверняка, одиноко. Так и сделаю, - она подняла серые глаза.

– Ветер, - Давид, смущенно, вытер щеку: «Простите, кузина Элиза. Вы идите, - он кивнул на церковь, - я здесь подожду. Потом на рю Мобийон поедем, отобедаем все вместе. Анри завтра в Монпелье отправляется, а я, - мужчина помолчал, - я на следующей неделе домой».

Было тихо, так тихо, что они слышали шелест рыжих листьев на деревьях, скрип колес экипажей внизу. «Я очень надеюсь, - Элиза придерживала подол своего уличного, темной шерсти кринолина, - что мы с вами еще увидимся, кузен Давид. И я желаю вам счастья, конечно».

– Спасибо, - он все смотрел девушке вслед. Она скрылась за дверями церкви. Давид увидел белый лепесток розы, кружившийся над аллеей. Он наклонился и поднес его к щеке. «Вот и все, - вздохнул Давид, закрыв глаза, превозмогая горькое, тяжелое чувство где-то внутри, - вот и все».