Венеция в русской поэзии. Опыт антологии. 1888–1972, Антология

Венеция в русской поэзии. Опыт антологии. 1888–1972

Антология

Шрифт:

Мурано

Вопя надсаженным сопрано, Роняя скрип, как старый шкаф, В Мурано нас доставил рано Вертлявый катер – мотоскаф. Тягучий дым стального цвета Из труб клубился тяжело. Мурано, между прочим, – это Венецианское стекло. Но про стекло расскажут книжки. Я речь о людях поведу. Меня тревожат те мальчишки, Что задыхаются в чаду. Им за двенадцать только-только, Им только брюки в играх рвать, А не потеть у адской топки И легкие не выдувать. О, как легко и убежденно Их выдавал огонь зрачков, Когда в ладонях обожженных Блестели ромбики значков! Когда за яркую матрешку Трясли друг друга, теребя, Что даже нам, чужим, немножко Досадно было за себя. Все одинаковые дети. Гагарин?! – лезут напролом, Забыв про постные спагетти В дешевом баре за углом. И сквозь нахлынувшую жалость, В какой-то миг, со стороны, До умиления казалось: Играют мирно пацаны, Из камышинок выдувая Прозрачно-мыльные шары… Звонком далекого трамвая — К ногам осколки. Нет игры! Пузатый тип, жуя сигару, Уходит с модной вазой прочь, Чтоб подарить для будуара Своей любовнице за ночь. Он никогда не вспомнит даже Про запыленный неуют, В котором черные от сажи Мальчишки детство продают. Стою, прищурившись от света, Смотрю на дивный город зло… Мурано, между прочим, – это Венецианское стекло.

Мост вздохов

Мост вздохов. День за стенкой замер. Отстала где-то суетня. В холодный мрак Свинцовых камер Ведут, как смертника, меня. Гудят загробной тишиною Проходы, давит теснота. Огромной пастью предо мною Тоннель зловещего моста. Сквозь вязь решетки, торопливо, С тоской идущего на смерть, Гляжу на солнечное диво, О коем думать мне не сметь: На облака, на позолоту Лагуны с крохотной волной… Вдруг померещилось, что кто-то Вздохнул печально за спиной. А может, это просто камень, Видавший ненависть и зло, Всего наслушавшись веками, Теперь вздыхает тяжело. И в этом вздохе – стон эпохи Над черным пламенем костра. И боль Джордано в этом вздохе, Живьем сожженного вчера… Мост вздохов. Понте дей Соспири. Музей далекой старины. А где-то рядом, в шумном мире Те вздохи до сих пор слышны. Венеция

Арсений Голенищев-Кутузов

На лагунах Венеции

Нас волшебница даль в свой чертог позвала. Мы услышали зов, мы пришли – и ввела Нас она в сказку волн и сияний; С неба месяца тихие льются лучи; Тихо плещет волна, и несутся в ночи' Песни сбывшихся, тихих желаний. Милый друг, предадимся певучим мечтам! Предадимся сребристым лучам и волнам! Пусть летит за мгновеньем мгновенье; Пусть гондола плывет при луне и звездах. В этих светлых водах, в этих вечных лучах Нашей вечной любви отраженье!

Илья Голенищев-Кутузов

«Голубая дымка окарино…»

Голубая дымка окарино Тает в венецейской тишине, Или улыбнулся Палестрина Траурной гондоле, и весне, И случайным, робким, нищим звукам У благословенных берегов, Чтоб на миг невоплощенным мукам Даровать бессмертие богов. 1929 г.

Сергей Головачевский

Догаресса

«В голубом эфира поле Блещет месяц золотой; Старый дож плывет в гондоле С догарессой молодой…» [563] Словно яркий жемчуг в море, Красотой горит она. Адриатика во взоре У нее отражена. Станом девственным Диана Не могла бы спорить с ней, Краской нежной Тициана Золотится шелк кудрей. В серебре лагуны зыбкой Сквозь туман плывут они И приветствуют с улыбкой Их небесные огни. И таинственным светилам Все внимает, присмирев, И Феодор с крокодилом, И святого Марка лев. Догаресса негой ночи, Лаской звезд утомлена И смыкает тихо очи, Уступая власти сна. Сон лелея безмятежный, Дож любуется женой И, обняв с заботой нежной, Сторожит ее покой. Гладит локон ароматный Он дряхлеющей рукой, Шепот страстный и невнятный Ловит с уст ее порой. Что же вздрогнул он смущенный И бледнеет отчего? Имя назвал шепот сонный: Это имя – не его! И мгновенно в сердце дожа Подозрение встает И, суровый дух встревожа, Муки ревности зовет. Знает он, кого случайно Выдает беспечный сон; Перед ним раскрылась тайна, — Убежден в измене он… И, простясь навек с покоем, Он обдумывает месть, Казнь кровавую обоим За поруганную честь. Страсть в нем разум поборола, — Приговор уже готов… По волнам скользит гондола Мимо храмов и дворцов… Спят каналы и палаты В серебристой полутьме… Яд, оковы, казематы Дожу грезятся в уме… Разгорается все боле Сердце местью роковой… Тихо все… в небесном поле Блещет месяц золотой…

563

Этот куплет, как известно, найден в черновых бумагах Пушкина. По примеру Майкова, я взял на себя смелость продолжить его. (Прим. автора.)

На разрушение колокольни Св. Марка в Венеции

Адриатика плачет… Из дальней страны Донеслась ко мне жалоба бледной волны: «Умерла, умерла Кампанила!» И я вижу, как город тоскою объят, Как печальны каналы и мрамор палат, Как волшебница моря уныла. — И гондолы грустнее, чем прежде, скользят По каналам немым, как могила, Словно черные лебеди горя и зол… Отуманены образы мрачных гондол… Все твердит: «Умерла Кампанила!» Над столицею дожей, как дума морей, Окруженная стаей ручных голубей, Возносилась она и царила; — И витали вокруг нее голуби-сны, Легкокрылые тайны седой старины, И небесная билась в ней сила: Повесть долгую лет, дивных дел и побед И злодейства и бед заколдованный след Своим звоном она разносила. Серенады любви, упоительный сон, Из свинцовых темниц умирающих стон, Все хранил и твердил обо всем ее звон… Но теперь умерла Кампанила! И пучина морская возлюбленный прах Под лазурью своей схоронила. Там уснула навек Кампанила. — И достойна ее в безмятежных водах, В мавзолее хрустальном могила. Ей родная стихия осталась верна, Ее сон сторожит голубая волна, А с небес повторяют светила: «Умерла, умерла Кампанила!» Но, как стройная мысль, рассыпая мечты, Возродишься ты снова, дитя Красоты; — Не погибнет небесная Сила; — И незримо ты вновь зазвонишь с высоты… Возродись, возродись, Кампанила! И в душе вдохновенной Поэтов живи, Призывая во храм Красоты и Любви!.. Как ты, полная дум, нам звонила, Как звонила ты дожам, в те давние дни, Так звони во все дни, о звони и звони! Возродись, возродись, Кампанила!

Лев Горнунг

Наводнение

Мы как в Венеции в своей Москве живем, В окно любуемся и воду созерцаем, И струи шумные за отпертым окном — Глухую музыку – пустой душой черпаем. И пусть незыблемый, как каменный ковчег, Недосягаемый, в спокойствии и в силе, Не Кремль красуется – досужий человек Скликает голубей, чтоб музыки испили. Здесь город борется, но мало силы в нем, А волны цепкие подобны хищным стаям, Здесь – мы в Венеции, а не в Москве живем, В окно любуемся и воду созерцаем. 1926 г.

Сергей Городецкий

Венеция ночью

Как напуганная птица, В белом меховом боа, В шляпе с перьями, блудница Мечется, едва жива. Бьются гондолы о камень И стучат, как скорлупа. Солнечный забывши пламень, Твердь нема, черна, тупа. Кружево Палаццо Дожей Нежится на черноте. Старый Марк сияет строже, Чем в полдневной суете. На колоннах, меж которых Объявляли казнь живым, Кровь жестоких приговоров Светит заревом ночным. Кампанилла острой крышей Будет в небо до зари Улетать все выше, выше… На часах пробило три.

Венеция

Мощны твердыни упорной Специи, Грозен у крепости рокот волны. Но голубая лагуна Венеции, — Сказка нежнейшая, сон тишины — Ей ли под силу смятенье войны? Так, убаюкан каналами алыми, В думах вечерних пытал я судьбу, Все вспоминая мечтами усталыми Розовый мрамор дворцов над каналами И голубей голубую гурьбу. В городе вздохов, в селенье единственном, Где лишь о счастье мечтала мольба, Можно ли думать – родиться воинственным? Мне отвечала глаголом таинственным Жизни владычица, матерь Судьба: Силы, овеянной сказками старыми, Много сокрыто в певучей стране. Слабые крепнут в бою под ударами, Самые тихие самыми ярыми В праведной будут войне!

Лев Венеции

Над зеленою лагуной, Вечно светлой, вечно юной, Словно пестрые птенцы, Дремлют древние дворцы. Весь молчит, глядясь в каналы, Город призраков усталый, Упиваясь тишиной, Беспечальной, неземной. О, Венеция! Ты дышишь? Плеск весла в тебе услышишь, И опять в тиши веков Город вздохов и мостов. Легок отдых твой блаженный, Храм твой нерукотворенный, Золотого Марка храм — Гимн сладчайший небесам. Всем, кто мог в нем помолиться, Будут сны о рае сниться И о жизни голубой С голубиною судьбой. Город женственный, любимый, Марком исстари хранимый! Слышишь: грянул в мире гром, Мир в бореньи огневом! О, Венеция, царица! В красоте ты голубица, Но в борьбе велик твой гнев: У тебя есть грозный лев! Он взлетит – ведь он крылатый — Защищать твои палаты, Смоет он врага волной Адриатики родной!

Ирина Грицкат

Марко Поло

В каналах дома, дрожа, отражаются: Миндальный пряник-фасад в водяной борозде, Кровли, как лесенки, в небе и в сизой воде. А к горизонту город дымливый смягчается. Вот, на квадратах площади люд прохлаждается: Капуцины в капюшоне, торговка, маклак… Чей-то длинный башмак. На баркасах скрипом вздыхают уключины И голубь твердит свой бормот заученный. Бродит Марко скучный по родине скученной. А там… где-то там, Куда плыл он и брел, по морям, по хребтам, Куда шел он и ехал те годы долгие Через пески и снега и мочаги волглые… Там бамбуки, сады раскидные и пагоды, Кочевник свой лук прячет в сайдак, И манящие взоры – Косые ягоды — Качаясь навстречу ему, замедляют шаг. Снятся Марко – хоть он и не спит — Друзья далекие: Кубилай могучий и дети его узкоокие; И славы монгольской дикий зенит. Ведь был всемирный захват Кубилая причудою! …На круглых подножьях с улыбкой сидит Божество полногрудое: Бог их улыбчивый, Бог необидчивый… Друзья его там, беспредельно отважные, Разложив пред собою свитки бумажные, Гадают свой рок по звездам. …Все то, что он полюбил, – то не здесь, а там. Мысли его беспрестанно в тот край отлучаются. А езды туда – уже не года, а века. Ложатся на город мгла и тоска. Последний отблеск на шпиле кончается. В каналах оконные свечи чуть-чуть отражаются. Никто не поверил ему. Ничего не случается. И никто, до скончанья веков, не узрит, не узнает Тех стран, Где дух его пребывает.

1-37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51-71

Поделиться с друзьями:

Чтение онлайн

КНИГИ

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Венеция в русской поэзии. Опыт антологии. 1888–1972

Антология

Шрифт: