Он мир увидел в дивный час,В час золотистого заката,Когда последний луч погасВ тумане дали синеватой.Спала Лагуна, кое-гдеТемнели черные гондолыИ раздавался смех веселыйПриветом вспыхнувшей звезде.Он все узнал, все было то же,И этот ряд огней вдали,На нить алмазную похожий,И звезды, что лучи зажглиНад головами спящих Дожей.По гладким белым ступенямСошел он, медленно ступая,Вода плескалась по камням,В волнах созвездия купая,И он взглянул в лицо волны.Что это? Сморщенные щеки,Холодный отблеск седины,Старик, кто ты? А мир стоокийНад ним по-прежнему сверкал,И воды в море нес канал,Холодный, темный и глубокий.……………………………………Так час прошел. Уж мрак ночнойОбвил собор святого Марка,И плыл над темною водой,И засыпал под гулкой аркой…Он все смотрел, уже в волнахОн не видал лица седого,И вдруг необъяснимый страхИм овладел… он оглянулся —Ни звука, все кругом молчит,Безмолвный город крепко спит,Зачем же он в него вернулся?Зачем? Гондола подплыла,Он сел. «Куда везти?» «Не знаю».Едва заметный взмах весла,Гондола тихо отплыла,Во мраке площадь оставляя…И вдруг под этот тихий плескВ волнах заснувшего каналаПред ним предстал забытый блескВеселия и карнавала.—Луч луны мелькнет, исчезнет,Гладь воды плеснет и стихнет,Пусть – в тиши во мраке ночиПламя страсти ярче вспыхнет.Пусть же мрак не поднимаетСвою темную завесу,Пусть – во мгле обнимет крепчеДжиованни Догарессу.—И понял он. Туда скорей,К той двери, некогда столь милой,Где прежде он встречался с ней,Любя ее с такою силой!И милый образ в мраке встал,Такой любимый и прекрасный,И ожил вдруг глухой канал,И стало в нем тепло и ясно!Вот старый дом безмолвно спит,Закрыты ставни, мрачный холодИз-под сырых ворот бежит,На двери тот же ржавый молот…Схвативши трепетной рукой,Его он поднял; часто преждеОн этот молот поднималИ в окрыляющей надеждеИ верил, и любил, и ждал.……………………………….Глухой удар, другой и третий…Все тихо… все молчит кругом,Спокойно дремлет старый дом,Хранитель пасмурных столетий…На окнах ставни… все молчит,Волна плеснула о гранит,Еще удар, опять молчаньеИ плеск, похожий на рыданье…Да ведь недавно же онаЕго за дверью ожидала…Недавно! Вспомни, как темнаТюрьма под водами канала.Ты позабыл, что лишь в тюрьмеДни тонут в беспросветной тьме,Ты позабыл, что дни и годы,Гонимы властною судьбой,Для тех, кто не лишен свободы,Несут забвение с собой…«Кто там?» И стукнуло окноВ соседнем доме. «Кто стучится?Что надо там? Кому не спится?»Лучом луны озареноЛицо старушечье… «Скажите…»И голос странно задрожал…Луна блеснула на канал,Ведя серебряные нити…«Скажите… В доме кто живет?»«Никто!» «А где же те, кто жили?»«Все умерли… Уж пятый год,Как этот дом заколотили».«А Догаресса?» «Та давно!..Лет восемь»… И опять темно,И затворилося окно,И облака луну закрыли.И плывет, плывет гондола, водыносом рассекая,Неподвижно дремлют стены темныхкаменных домов,Все, что видят, все запомнят, никомуне открывая,Все, что видят, все запомнят и умчатв туман веков.И вспомнил он тот мрак тюрьмы,Где тишина во мгле бродила…Где под покровом черной тьмыОна к нему во мгле сходила…И вспомнил он свои мечты,Свои надежды и желаньяСреди могильной темноты,Среди могильного молчанья…Зачем он вновь увидел свет?Зачем он вышел из могилы,Чтобы узнать, что жизни нет,Что та, которая любила, —Червями сгложенный скелет!И вспомнил он тюрьму глухую,Где он так долго, долго жилИ где в неведеньи любилЕе, веселую, живую.И вот Лагуна перед нимИ ряд огней, на нить похожий,И, в мраке ночи недвижим,Молчит дворец венчанных дожей.И долго он глядел с тоской,Томимый неутешным горем,А уж восток вдали над моремГорел предзорней белизной!Под говорливый звон курантовБлеснул на небе первый день,Но не сошла ночная теньС широкой Лестницы Гигантов.Там, преклонив свои главы,Смотря и ничего не видя,Дремали каменные львыНа славу гневной Немезиде.И в этот час любви и грезВ прозрачном утреннем туманеВо львиный зев упал доносНа преступленье Джиованни.Там говорилось, что убитьОн хочет избранного дожаИ что, Венецию тревожа,Законы хочет изменить…Но не наемный хитрый «браво»И не ревнивый клеветник,Не льстец коварный и лукавыйВ погоне за слепою славойВ тот час на лестницу проник.То в первый раз своей рукою,И ложью не врага губя,Донес осмеянный судьбою,Донес на самого себя.То в первый раз рукой водилиНе гнев, не пролитая кровь,А жажда, жажда грезить вновьЛюбовью в каменной могиле.Суров Венецианский дож,Суровы тайные советы,Они хотят изгнать и ложьИ заговорщиков со света.В плащах и в масках по ночамВерховный суд они вершаютИ что-то долго шепчут там,О чем-то долго рассуждают.Замолкли, участь решена,В подземной мгле звенят оковы,Открылся люк, закрылся снова,И кровью пенится волна.ЭпилогПри блеске солнечных лучейВ лазури неба голубогоТы дремлешь, правнук славных дней,И молчаливо и сурово.Исполнен несказанных грез,В душе порвав былые струны,Как мертвый каменный утес,Ты стал над волнами Лагуны.Укрыв за мраморной стенойВсе то, что видел ты на свете,Ты мирно дремлешь над водой,Любимец пасмурных столетий.Кругом тебя сверкает день,Кругом шумит толпа людскаяИ блещет влажная ступень,Весенним солнцем залитая.Но лишь ночная тишинаСойдет на темные каналы,Ты пробуждаешься от сна,В своем величьи небывалый.Ты полон вновь волшебных дум,Былые грезы прилетели,И слышен леденящий шумЦепей во мраке подземелий.Убийца тайный вновь плыветВо мгле извилистых каналов,И вновь Венеция встаетИ<з> баркарол и карнавалов.И небо дышит тишиной,Горя весенними звездами,И страшный Шейлок в мгле ночнойТомим кровавыми мечтами.Сияет белая луна,Блестя на мраморе балкона,И чудится, что у окна,Любовью девственной полна,Спокойно дремлет Дездемона.
«Спасибо за письмо. Я очень был доволен…»
Спасибо за письмо. Я очень был доволен, —Ты первый, кто меня посланьем одарил.Я мирно здесь живу, не умер и не болен.На сбор плодов наук не трачу много сил.Звучнее лирных струн звенит моя ракета,И не угас во мне один любовный пыл.Я сознаю всегда, что глупо трачу лето,Что летом я бы мог свободнее читатьИ забавлять себя забавою поэта —Во фронт выстраивать рифмованную ратьИ, ей командуя, над нею издеватьсяИ только распустив, сзывать на бой опять.И что ж! начну читать, до первого абзацаЧитаю – ничего! Потом в глазах рябит —Лагуна грезится, и мраморная Piazza,И вымытый в воде сверкающий гранит,И сонная вода, как в глубине колодца!Вот тут бы и писал всяк истинный пиит,А я лишь вспомню все, что видеть не придется,И тотчас на меня находит мрачный сплинИ я бегу гулять с усердьем иноходцаСреди болот, лесов и вспаханных равнин,Считая в небесах огни ночных созвездий,Влюбленный, как всегда, а главное – один!Я очень мрачен был, и при своем отъездеТеперь и вовсе я хожу мрачнее тучИ жду себе с небес жестокое возмездье.Конечно! Все дано: и солнца ясный луч,И воздух, и трава, еще чего мне надо?Чего-то знает Зевс, коль вправду он могуч!Но вот уже мычит докучливое стадо.Пора кончать письмо и отправлять его,К тому же в воздухе чувствительна прохлада.Коль не имеешь, друг, ты против ничего,Я навещу тебя, прибыв к тебе в Быково!..Где Элефант теперь? что слышно про него?P. S. Надеюсь, мой привет ты передашь Стрелкову.
Владимир Злобин
«По вечерам гостей толпа…»
По вечерам гостей толпаКалякала у Флориана.Был Репин, говоривший: А-а-а,И уходивший очень рано,Эрнест Петрович ел и пилИ брюки вверх тянул усердно,А Exсellence немилосердноКурорт Виши опять бранил.В углу Вещилов лиловелС одним прекрасным бакинбардом <sic>,И «Ваня» сумрачно сиделНеобитаемым мансардом,А рядом с ним, преклонных летКнягини Затбольской скелет,Посыпанный изрядно пудрой,Как сыпят в лавках мармелад,Мадам Щекин со шляпой мудрой(Ведь дело в шляпе, говорят),Затем еще немножко дам,Разбросанных и тут и там,И я с касторкою в карманеСидел и дохнул на диванеИ пил холодный гренадин,И в ужасе Monsier Щекин.Кругом Безродный где-то бродит,Как раздраженный таракан,А Персианин-великанЕго шептаться все отводит.Вот вам вечерний наш синклит…Пищит какой-нибудь Карпетто,Оркестр яростно трубитЧетвертый акт из Риголетто.Lido, 1914 г.
Воспоминание о Венеции
Колонны мраморные и кружевные,Собор прозрачный Святого Марка,На арке арка, на арке арка…И бродят люди полунемыеВ палаццо Дожей по галереям,И поклоняются гранитной пене и поклоняются застывшим змеям,И преклоняют свои колени пред этой грезою в архитектуре,Они приходят сюда из Индии, они приходят сюда с Миссури,Чтоб посмотреть на изваяния, такие нежные, как вдох Эола,Чтоб посмотреть, как пенит воды легкоскользящая гондола.А ночью мраморной, когда застынет под Лаской Лунною палац <?> Палацо <sic>Я прохожу весь зачарованный, весь заколдованный по плитам Пьяццо <sic>Сажусь в гондолу и уплываю, и уплываю и уплываюКуда-то к замкам, куда-то к храмам, <куда-то> к башням, куда? не знаю,Плыву направо – дворец заснувший, плыву налево – колонн громада,И надо всеми – луны улыбки, и тем улыбкам все серенадывсе серенады, все серенады…
Баллада
Не дослушав плачущей виолы и забыв, что продолжалась месса, из собора выйдя, догаресса опустилась на скамью гондолы. Праздник был томительно-хвалебен, ей хотелось зарева заката, свежего, как зрелая граната, яркого, как петушиный гребень. И в порыве дикого каприза, потеряв трех юношей из свиты, отдавала шею и ланиты поцелуям женственного бриза… Вдалеке раскинулись лагуны, а до слез влюбленные поэты сочиняли скучные сонеты, ударяя яростно о струны. А потом, вернувшись слишком рано во дворец извивами канала, принести велела два бокала тонко отшлифованных в Мурано. И под звук далекой серенады, запретив улыбки и вопросы, распустила вьющиеся косы, темные, как ночь Шахерезады. И вином наполнила до края два бокала, легкие, как пена… Было тихо… Лишь у гобелена раздавался шепот попугая. И с неясной сказкою во взоре Говорила, чувствуя румянец: «Не придешь, о гордый иностранец, Любоваться мною, как в соборе?»
Из венецианского альбома
Однажды вечером, в кафе у Флориана,Мы встретились по странной воле рока.С улыбкою затравленного Пана,Пропитанный удушливым Сирокко,Напомнивший мне чем-то робость лани;И, опустив бровей густые арки,Он слушал, полулежа на диване,Звучавший вдалеке сонет Петрарки.Вторично мы увиделись у дожей.В толпе туристов прибыльного лета,Томящийся, на прочих непохожий,Он замер перед Вакхом Тинторетта.Впивая до последней капли пота,До вскриков, заглушенных сиплым лаем,Восторги самоцельного полета,Который навсегда неповторяем…Мы вскоре познакомились на Лидо,Спасаясь от жары в стабилименто…Сверкала наготой, как Энеида,Прибрежья исчезающая лента…На фоне полновластного прибоя,Окутанного рвущеюся пылью,Я понял глубину его покояИ волю, обреченную бессилью.А вечером, когда по пятнам мелейПрошла луна, рожденная недавно,И в зелени пирамидальных елейСтал бледен обнаженный профиль фавна,Мой спутник, изнывающий, бескрылый,Вернувшийся, как собственное эхо,Смеялся утомительно и хилоОстатком недосмеянного смеха.Мне кажется, в безумии исканьяЕще никто так не любил контрасты,Как души, в глубине всеотрицаньяПостроившие замкнутые касты.Судьба, не отвечающая стону —(Кто б мир не раздробил на казематы!),С настойчивостью, родственной закону,Ломает недокованные латы.С тех пор я не слыхал его походкиНи в гулкости холодного базальта,Ни там, где проплывающие лодкиЛаскают переброшенный Риальто.
Венеция
Уже длинней и легче стали тени,Мосты упруго изогнули спины,Прошел мошенник с шапкой на бекрени,И чудаки одели пелерины.И все сильней античные дурманы,Холодный мрак безжалостно расколот,На мертвой башне быстрые ВулканыПриподняли и опустили молот.И ты так строго, так неуловимоХранишь на всем старинные печати,А помнишь, как ты отняла у РимаЛитых коней монументальной рати,И как потом, благословив стихию,Во времена крестового разгула,Твои купцы уплыли в Византию,Где их хранила золотая булла.Когда же пальцы тонкого БеллиниСжимали кисти бережно и плотно, —Какой восторг рождающихся линийУзнали обнаженные полотна.И сколько муз непознанных и грацийОткрыли чьи-то бешеные пытки —Теперь под колоннадой прокурацийНе верят в ядовитые напитки.Но я люблю сквозь старые атласыИ сквозь давно не ношенные цепиСмотреть на искривленные гримасыИ на разврат твоих великолепийИ опускать в исчерпанные бездныСвоих корней извилистые ткани,Пока дракон, ревущий и железный,Не оборвет моих очарований…
Венеция
Сонет
Посвящается Л. Р.Любовница случайных королей,Аркадами дрожавшая над ними,Рожденная Лукавым и СвятымиИ вскормленная грудью кораблей —Сегодня я по прихоти твоейБыл Тассо, Тицианом и другими,Пока усталый день, приблизясь к схиме,Не бросил в воду зарево кудрей.Теперь сквозь ночь бесцельна и понятнаРезьба колонн, похожая на пятна,И над дверями ласка львиных лап,Как будто мир в тончайших нитях хмеля!И рыцари широкополых шляпИдут в альков к Мадоннам Рафаэля.
Борис Зубакин
Венецианские ночи. Ночь первая
Вновь запах моря веет от алькова,Неповторимо радости тая,Как будто волосы ты выжимаешь снова —Ундина вечная, Венеция моя.Глаза смежу – и ты мне будешь сниться,Плывя в стекле застывшего зрачка,Рыжеволосая и пышная блудницаС полночным стуком каблучка.Какими тайнами твои владели дожи,Чтоб столько сладости и мук,Века, волнующие дрожью, —Включить в твой каменный сундук.Ты спишь, Роскошная, как и в былые годы —Земных владычица сердец,И ночью зеркало наводитЛуна на спящий твой Дворец.Венеция, 1927 г.
Венеция
Морская пленная царица,С которой кто б сравниться мог,Кидаешь в море из темницыСвой пенный кружевной платок.И племя скучное туристовВ гондолах вслед ему плывет,Но тот рисунок серебристыйОно вовек не разберет.Твое лицо покрылось дрожью —С лагуны ветер шлет волну.Тебя лишь лев постигнуть может,Глядящий с башни в глубину.Июль 1927–1930 гг. Мост вздохов
Сергей Зубов
«Скукой нежною скучаю…»
1.Скукой нежною скучаюЯ всю ночь, часы считая,О, Венеция, немая…Где-то песня оборваласьИ весло в воде ласкалось,Что-то тщетно вспоминалось.Что-то плачет, что-то гложет,Тишина мне не поможет,Сердце вспомнить все не может.У San Giorgio Maggiore,Где не так далеко море,Потерял я свое горе.