Он резал стекло, этот мастер,как тесто иль глину,расплавленный, огненный шарпревращая в кувшин.Пунцовые змейки-обрезкиложились у ног, извиваясь,тускнея, меняя цветаи в стеклянный грильяж превращаясь.А мы, обступив стеклодува,за ним наблюдали,немым восхищеньем его мастерство одобряя.И несколько парнедоверчивых глаз наблюдализа каждым движением нашим,за каждым подарком,что мы привезли из Россиимуранским рабочим – потомкамвеликих искусников в деле стекольном.Потомкам умельцев, артистов,что знали секрет, – их за этохозяин Мурано приковывалцепью навечно…А ныне потомки умельцев, украдкой,для русских туристовотлили конька.И глядели мы все в удивленье,как мастер щипцами вытягивалкрасные ножки лошадке,и хвост закрутил ей игриво,и гриву, и ушки у ней на макушкепоставил торчком…Лошадка остыла. Из краснойона превратилась в прозрачную,бледную, хрупкую – вся на ладони!..Но в этой игрушке стекляннойостались дыханье и отблесксвященного пламени дружбы,что сплавит любые породы,как пламя печей стеклодувных.
Пьяцетта
На площади Сан Марко белый лев,взобравшись на колонну, озираетлазурь лагуны, зыблющейся вечно,и черные, печальные, как скрипки,гондолы у расцвеченных шестов.И каменное кружево палаццо,и бусами увешанных торговцев,и мост, изогнутый над водяным проулком,и онемевших в изумленье – нас.Пьяцетта – площадь – зал без потолка.И в зале том сокровище хранится —оправленная в золото мозаика,Венеции и Византии чудо —собор святого Марка.А вокруг живет народ.Шаги по плитам гулки,и смех, и быстрый говор итальянцев,и жесты, подкрепляющие речь.Стоят красиво, движутся красиво,красивы жесты, голоса и лица.И голуби на площади Сан Маркошныряют меж людьми, выпрашивая зерен.За полдень час восьмой.На розовой, на стройной Кампаниллеударил колокол. И, крыльями шуршавзметнулись голуби на крыши,в ниши и завитки колонн.А белый голубь,взлетев, уселся вдругнад пастью льва, с торчащими усами.Спокойно чистить перышки он стал,доверив символ мира – льву из камня.
Лестница Гигантов
Вошли во двор Палаццо Дожей,к подножью Лестницы Гигантов.Задрали головы – глядимна двух античных обнаженных,что вход в палаццо стерегут.А под палаццо тыщу летвода лагуны плещет в сваии голубым смеется смехом,резьбу на камне отразив,в рябой улыбке исказив.Там, под палаццо, были тюрьмы,где заключенные сгнивалив мохнатой плесени и слизихолодных, каменных мешков.А над палаццо тыщу леттрепещет голубая дымка,и сквозь нее, беспечно, дерзков свинцовой крыше отражаясь,смеется солнце в ясный день.Под крышей тоже были тюрьмы,те тюрьмы назывались – «пьомби» [569] .Свинцовой крышей раскаленной,что день и ночь не остывали,сжигали в пьомби заключенных,им солнце распаляло мозг.А в середине жили дожи —зимой – в тепле, а прохладе – летом:любуясь живописью дивной,ступая по коврам бесценным,из окон глядя на лагунуи слушая лазурный смех.Вернемся к лестнице.Когда-то на этой мраморной площадке,меж мраморных гигантов стоя,избранники венчались – дожи,республике венецианскойдавая верности обет.Потом спускались вниз, к лагуне,чтоб в голубые волны броситьв честь обручения с царицей —с Венецией – свое кольцо.Ей все они служили верно.С почетом их изображеньявенецианки помещалипод потолком, в парадном залеПалаццо Дожей – там они.И лишь один из тех портретовзавешен пыльной тканью черной.То изменивший дож Фальеро.Давно забылась бы изменаи распылилась бы в веках,когда б не черная завеса. Зловеще всем напоминает она, что Марино Фальеро один из всей плеяды дожей попрал закон республиканцев, сам посягнувши на престол… Он был за это обезглавлен на белой мраморной площадке, меж двух гигантов обнаженных, где венчан был тиарой дожа. И голова его седая, обрызгав мрамор темной кровью, кружась, катилась по ступеням и, мертвый взгляд уставя в небо, легла на каменные плиты сюда… Где мы стоим сейчас…
569
Пьомби – свинец. (Прим. автора.)
Юрий Кос
Венеция
М. И. Травчетову
Как сладко вспоминать в безжизненных стенах,В объятьях скучного, немого заключенья,Венеция, твой пышный, твой волшебный прах,Твои дворцы, напевы и волненья;Вновь унестись к тебе скорбящею мечтой,Вновь чувствовать тебя так близко пред собою,Быть полоненным вновь твоею красотойИ с нею слиться грустною душою.Вот ночь, благая ночь так тихо низошла;Дворцы загадочны; как призраки гондолы;Безмолвен легкий всплеск послушного весла;Волшебны звуки дальней баркаролы…И замолчала песнь… и снова тишина…На безграничном небе звездное свеченье;В водах струящихся колеблется лунаИ фонарей змеятся отраженья…Прекрасный, чудный миг! Загадочен, как сон,Его живой восторг, святой и углубленный,И кажется, что я случайно занесенВ надзвездный мир, в эфире затаенный.Ни злобы, ни вражды. На сердце, как веснойПроснулись и цветут мечтательные розы, —И тает, как мираж неволя предо мнойВ живых волнах зовущей душу грезы.
Александра Костомарова
Путешествие в Венецию в 1895 г
Стихает вечер ясный.Мелких сосен рядДавно узором путь каймят,И желтенький песок прекрасныйНе даром мимо промелькнет,То детских игр милый гнет.Вот на полях маис растет,И солнце жаркое печет.Но не тревожь того, что было.За днями многое уплыло,Или оставило свой след,Который скажет Божий Свет.На дне морском амуры пляшут.Ах! что-то волны нам расскажут.Они нас в город привезли,Потом в костюмчик облеклиДля погружения в теплом море,Где босиком гуляют на просторе.Под солнцем юга дивный садШлет благовонный аромат.Искусство здесь нашло приют:Скульптура, живопись вас ждут.Но звуки музыки нежнейПередают нам южных мир страстей.Мандолины звук блестящий,Голос душевно-простой,Все – как гимн настоящийДуши непритворно живой.Оттенки желаний земныхНайдут выразителей в них.
Догаресса
И красива, и слышнаВ сердце каждая струна.Убаюкана волной,Звезд не чует над собой,Мы в Божественном плену,Где любовь всегда живет.Все знакомо лишь Ему.Посторонний не поймет,Так любви предел не намПолагать, стремясь к мечтам.Старый дож с своей женойЕдут мирно; над волнойТихо гондола скользит,Открывая чудный видНа дворцы и на мосты,На прибрежные сады.Догаресса – молодаИ красива, и стройна.Щеки матово-бледны.Брови тонко сведены.Очи весело глядятИ таинственно манят.Взгляд спокойный их, как сталь,Знает страсти пылкой даль.Губы тонки и одниВашу страсть могли вспугнутьИли ласкою вернутьВосхитительные дни.
Константин Краевский
В Венеции
Гаснут в море последние отблески дня,засыпают-мечтают лагуны —и рождается грусть. Колебаясь, звеня,робко плачут далекие струны.Мы плывем, мы плывем в находящую ночь,в глубину, где сполохи закатаспорят с зыбкой волной, что сбегает к ним прочь,пенным блеском прибоя объята.Гаснет в море последний закатный пожар,загораются звезды – лампадыи слышнее, слышнее напевы гитари смелее мотив серенады.Выплыл месяц, в безоблачном небе повис,над огнями далекого мола,глубже в волны уходит «пьяцетты» карниз.Колыхается сонно гондола.Пусть чутка тишина, – любопытна волна.Взгляд чужой на себе не лови —гондольеру скучна и любовь и луна.Ночь для нас, для тебя – для любви.Мы плывем, мы плывем мимо сонных лагун,мимо Лидо, на море, туда,где пенится в прибое серебряных рунвсплеском волн – седая гряда.Далеко-далеко, где певучих огней,в тихой ночи чуть слышно звенят, —там, вдали под гирляндой цветных фонарейотголоски гитар-серенад.Венеция, 1910 г.
Александр Красносельский
Сан-Марко
Луна на небе бледно-лиловатомПовисла точно праздничный фонарь…Чудесный силуэт Сан-Марко – мой алтарь;Молюсь – раздавленный, ничтожный жалкий атом.И чужд я воркотне и трепетам пернатым,Журчащим голосам и шелесту гитар…Взношусь к ажурам сребротканых чар,К фронтонам, башням, статуям крылатым.Кто из камней и бронз сумел создать сонет, —Сплел вычуры колонн, тимпанов, капителейСо вздохами виол и всплеском кастаньет?Кого глаза восторгом не блестели,Впивая радугу осуществленных грез,Где гений красоту превыше звезд вознес?
Дмитрий Крачковский
Венеция
Простора шумного сверкающей пьяцеттыМилее улиц мне забытых тишина.В них столько прелести! – и вновь покоренаИх лаской тихою печаль души поэта.Их тень зовет меня, и в мягком полусветеПо плитам скошенным и узким ступенямИду, иду вперед, куда? – не знаю сам,И радость тихая звучит в моем ответе.Вот улица одна окончилась. ПодъемНа стройный мост. Минутный свет кругом;Внизу – зеленых вод канала плеск печальный.Один… И в тишине так ласково звенитИ этот тихий плеск о дремлющий гранит,И монотонный крик гребцов гондолы дальней.
«Для ваз, тончайших ваз чудесного Челлини…»
Для ваз, тончайших ваз чудесного Челлини,Венчавших славою печаль его чела,Сама Италия с улыбкою далаЖивую красоту своих волшебных линий:Изгиб стены, рисунок стройных пиний,Неясный силуэт забытого дворцаИ трепетный узор садов, где без концаГорит орнамент роз, азалий и глициний.Ему подарены, и в блеске ваз живутОт Комо – аметист, от Капри – изумруд,А пурпурный закат на зеркале Канала,На rio спутанных Венеции моей —В изгибах легких ваз, среди других камнейГорит созвучием рубина и опала.
«Асимметрия окон во дворце…»
Асимметрия окон во дворцеВенецианских дожей, искаженьеПропорций тел у Греко, на лицеВозлюбленной – гримаса наслажденья;Челиниевский бронзовый ПерсейВ зеленоватой плесени патины,Засилье лебеды в густом овсе,Пруд, удушенный бархатистой тиной;Античный торс с отбитою рукой,Рыбачий парус с пестрою заплатой,Осенней ночью век кончая свой —Звезда, срывающаяся куда-то…Всё это чья-то, в сущности, беда,Изъян, порок, увечье, гибель, тленье…Но всматриваемся мы в них всегдаС каким-то тайным восхищеньем!1968 г.