И мне сверкали вы бывало,Душе восторженной сродни,Венецианского каналаЗавороженные огни.Как переброшенная аркаИз светлых снов в мир хмурых слов,Сиял мне храм святого МаркаВенцами древних куполов.Угасла пламенная вера,Умолк аккорд сердечных струн…Мой стих – как песня гондольераВ туманном сумраке лагун!Напевы неги и печали —Псалом заката моего…Что в нем звучит, поймет едва лиМое земное божество.
Сергей Маковский
Венецианские ночи (сонеты)
I.Всю ночь – о, бред! – в серебролунных залахВенеции я ворожу, колдун.И дышит мгла отравленных лагун,и спят дворцы в решетчатых забралах.Всю ночь внимаю звук шагов усталых, —в колодцах улиц камни – как чугун,и головы отрубленные лунвсплывают вдруг внизу, в пустых каналах.Иду, шатаясь, нелюдим и дик,упорной страстью растравляю рануи заклинаю бедную Диану.А по стенам, подобен великану,плащом крылатым закрывая лик,за мною следом лунный мой двойник.II.Ленивый плеск, серебряная тишь,дома – как сны. И отражают водыповисшие над ними переходыи вырезы остроконечных ниш.И кажется, что это длится годы…То мгла, то свет, – блеснет железо крыш,и где-то песнь. И водяная мышьшмыгнет в нору под мраморные своды.У пристани заветной, не спеша,в кольцо я продеваю цепь. Гондола,покачиваясь, дремлет, – чуть дышаприслушиваюсь: вот, как вздох Эола,прошелестит ко мне ее виола…И в ожиданье падает душа.III.Ленивый плеск, серебряная гладь,дурманы отцветающих магнолий…Кто перескажет – ночь! – твоих раздолийи лунных ароматов благодать?Ночь! Я безумствую, не в силах болеизнемогающей души унять,и все, что звуки могут передать,вверяю – ночь! – разбуженной виоле.И все, что не сказала б никому, —ночь! – я досказываю в полутьму,в мерцающую тишину лагуны,и трепещу, перебирая струны:вон там, у пристани, любовник юныйвзывает – ночь! – к безумью моему.
«Неверия и веры слепота…»
Неверия и веры слепота.Монахи в рубищах. Венцы, тиары.Надменный пурпур, медные ударыколоколов, и Божья нагота…Не ты ли, Рим? Надежнее щитане мыслил водрузить апостол ярый.Флоренция, – о, мраморные чары, —и ты, венецианская мечта!Крылатый Марк. У пристани гондола.Выходит дож, внимает сбиру он, —литая цепь на бархате камзола.А в храме золото стенных иконмерцает призрачно, уводит в сон,в даль запредельную святого дола.
«На веницейском кладбище когда-то…»
На веницейском кладбище когда-топрочел я надпись: – Здесь почиет прахЛукреции и Гвидо, в небесахсоедини, Господь, любивших свято.«Любовь, синьоре! – пояснил монах.– Жил Гвидо вольной птицей, да она-тобыла за герцогом ди Сан-Донато.Их тайну выдало письмо. В сердцахобоих заточил супруг: был зорокревнивый герцог и душой кремень.А умерли они, спустя лет сорок,хоть жили врозь, да чудом – в тот же день».Монах умолк. И набегала тень…И древний ночь договорила морок.
Варвара Малахиева-Мирович
«На мраморную балюстраду…»
На мраморную балюстрадуИ на засохший водоемВ квадрате крохотного садаПод хризолитовым плющомГляжу я так же, как бывалоВ те обольстительные дни,Когда душа припоминала,Что в мире значили они.И вижу черную гондолу,Мостов венецианский взлет,И голос сладостной виолыМеня томительно зовет.Сквозь шелк дворцовой занавески,Как нож, блистает чей-то взор,А весел радостные всплескиЗвучат, как поцелуев хор.И знаю, в этом же каналеНа мягком и тенистом днеЯ буду спать с твоим кинжаломВ груди, в непробудимом сне.Сергиев Посад
«Цикламена бабочки застыли на столе…»
А. К. Тарасовой
Цикламена бабочки застыли на столе.Под алым одеялом АллаСпит в темно-синей утра мгле.И снятся ей Венеции каналы,И мавр возлюбленный с нахмуренным челом,И роковой платок, и песня Дездемоны.Но в коридоре крик: «Беги за кипятком!» —И ярый топот ног ее из грезы соннойВ советскую действительность влекут.И уж обводит ясными очамиОна свой тесный каземат-приют:Вот чемоданы, ставшие столами,Вот пол измызганный, вот чайник с кипятком,Тюфяк, под ним два бревнушка хромые.. . . . . . . . . . .Венеция и мавр – все оказалось сном.Я – Алла Кузьмина. Я дома. Я в России.12 декабря 1924 г., Москва
Сергей Мамонтов
Жемчужина морей
Солнце льет потоком пламеньНа пустую площадь Марка,И под солнцем жаркий каменьБелизною блещет ярко.Залиты полдневным зноемСпят лагуны голубые,Лишь у мачты сизым роемВьются голуби ручные.Пестрый, вычурный и яркийМирно спит собор старинный,И дворец, склонясь на арки,Свой фасад покоит длинный.В созерцанье погруженный,Я стою в тени собора,От Пьяцетты раскаленнойОторвать не в силах взора.И в очах моих усталыхГрезы пышные клубятся:Жизнь воскресла на каналахИ пред герцогским палаццо…Волны гулкие народа,Эхо гомоном тревожа,Собираются у входа,Ждут сиятельного дожа.Гладь лагуны отражаетЗолоченые галеры,И, теснясь, их окружаютНа гондолах гондольеры.Дож явился. Влево, вправо,Он идет, толпе кивая,И сияет величавоДиадема золотая.За вождем роскошной свитой,Разодетые богато,Выступают сановитоПредставители сената.Зажигает солнце блескомПурпур, злато и каменья,И гремит вся площадь плеском, —Стонет гулом одобренья.Потрясая воздух знойный,Звон несется колокольный…Флот плывет водой спокойнойК Адриатике привольной.Там, в лазоревом просторе,Гордым взмахом с возвышеньяДож кольцо бросает в море,С ним свершая обрученье.Море томно негой дышит,Как невеста молодая,И избранника колышит,Дни блаженства обещая.
Осип Мандельштам
«Веницейской жизни мрачной и бесплодной…»
Веницейской жизни мрачной и бесплоднойДля меня значение светло.Вот она глядит с улыбкою холоднойВ голубое дряхлое стекло.Тонкий воздух кожи. Синие прожилки,Белый снег. Зеленая парча.Всех кладут на кипарисные носилки,Сонных теплых вынимают из плаща.И горят, горят в корзинах свечи,Словно голубь залетел в ковчег.На театре и на праздном вечеУмирает человек.Ибо нет спасенья от любви и страха:Тяжелее платины сатурново кольцо!Черным бархатом завешанная плахаИ прекрасное лицо.Тяжелы твои, Венеция, уборы.В кипарисных рамах зеркала.Воздух твой граненый. В спальнях тают горыГолубого, дряхлого стекла.Только в пальцах роза или склянка —Адриатика зеленая, прости!Что же ты молчишь, скажи, венецианка,Как от этой смерти праздничной уйти?Черный Веспер в зеркале мерцает,Все проходит. Истина темна.Человек родится. Жемчуг умирает,И Сусанна старцев ждать должна.1920 г.
Нина Манухина
L’heure mauve `a Venise
Мы встретились с тобой в лиловый час,Когда расплывчаты и смутны были тени,Когда закат опаловый погасИ сумеречно брезжили в воде ступени…И, словно призраки зловещие тая,Гондолы черные, над дремлющей водоюБесшумно и таинственно скользя,Пред нами проплывали чередою…Действительность суровую забыв,Как поцелуем – взглядами мы опьянялись,Но… час лиловый неуклонно плыл, —И мы расстались…1917 г.
Мария Мара
Баркаролла
Спой мне песню, певец молодой,Ты гитару свою подыми,И над этой падучей звездойЗолотую ты зорю зажги!Спой мне песню! Гитара твояСтруной нежной к ногам опустилась…И в тебя загляделась луна,И она твоим взглядом смутилась…Спой мне песню, любимец гондол,Пой о том, как тебя они носятСредь хрустальных Венеции волнИ они как о песне лишь просят!Спой мне песню, красавец ты южной весны,В колыбели волшебной заснувший цветов,Расскажи, как от солнца скрывали ониЕе крыльями легких, как свет, мотыльков!Что же кудри твои черной ночи темнейВзгляд глубокий к земле опустилиИ на лире разбитой толпою людейВдоль струны слезы быстро проплыли?..
Владимир Марков
Мост вздохов
По мрачному Палаццо ДожейМы шли гурьбой за гидом вслед.Все слушали, я слушал тожеОб ужасах минувших лет.Гид сырость каменной темницыНам на минуту показал,Где прежде, узник бледнолицый,Ты смерти месяцами ждал.Когда б ты жил еще на свете,Ты убедился бы сейчас,Насколько вы пред нами дети,Насколько мы несчастней вас.И если б перед нашим адомСлучайно ты теперь предстал,Каким бы жалким маскарадомСвое столетье ты признал! Ты умирал всегда красиво Под гул легенды иль молвы, А мы без славы, молчаливо, Как стебли скошенной травы… Печальный гость в веселом пире, Я шел, молчание храня, И даже Понте деи Соспири Не вырвал вздоха у меня.