Чтение онлайн

Лина поколебалась, взглянув на меня, но под взглядом Варины покорно взяла свёрток и вышла. Я смотрела вслед служанке, чувствуя, как тревога сжимает грудь. Варина же села напротив, её движения были плавными, уверенными.

— Ты ведь не откажешься? — спросила она, наклонив голову. — Это было бы невежливо.

Лина вернулась с дымящейся чашкой, поставила её передо мной. Запах был странным — терпким, с ноткой чего-то горького. Я не хотела пить, но Варина взяла вторую чашку, что Лина заварила для неё, и отпила, глядя мне в глаза.

— Видишь? Ничего страшного, — сказала она, улыбнувшись. — Просто чай.

Я поднесла чашку к губам, чувствуя, как дрожат руки. Отказываться сейчас — все равно, что делать шаг в пропасть. Мне ни к чему было наживать еще врагов во дворце. Ведь кто знает, какую партию жаждет разыграть эта коварная женщина, захватившая внимание моего супруга в прошлом. Я не таила на нее обиды как таковой, но все же… Мне было больно даже от одного ее существования.

Варина сделала ещё глоток чая, и я, подавив сомнения, сделала то же самое. Возможно, если сделаю то, что она хочет, то это ускорит ее уход из моих покоев.

Вкус был резким, обжигающим, но я проглотила, надеясь, что это действительно просто чай. Варина допила свою чашку, встала, поправив платье.

— Расти большой и сильной, Айрис, — бросила она напоследок, обернувшись у двери. — И береги своего дракона. Он такой… непостоянный.

Её слова повисли в воздухе, как яд, и она ушла, оставив за собой шлейф насмешки. Я сидела, глядя на пустую чашку, чувствуя, как тревога грызёт меня, но ничего не произошло. День прошёл спокойно, и я решила, что это была просто её игра.

Однако уже ночью проснулась от боли. Она пришла внезапно, как удар когтей, разрывая живот. Я закричала, сжав простыни, и почувствовала, как что-то горячее, липкое течёт по ногам. Кровь. Много крови.

Дверь распахнулась, Лина вбежала, побледнев, позвала лекарей. Тот же самый старик, что констатировал мою беременность, вдруг потемнел лицом.

— Ваш ребёнок мёртв, госпожа, — сказал он глухо, опустив взгляд. — Мы ничего не можем сделать.

Мир рухнул. Я лежала, задыхаясь от слёз, чувствуя, как пустота пожирает меня. Кровь всё ещё текла, пачкая простыни, а лекари суетились, но я их не слышала. Мой сын — моя надежда — ушёл, не успев родиться.

Утром пришёл Сэйвер. Дверь распахнулась с грохотом, и он ворвался, как буря. Его глаза пылали, как расплавленное золото, а лицо искажала ярость. Воздух вокруг дрожал от его магии, и я сжалась, видя, как его пальцы сжимаются в кулаки.

— Ты отвратительна! — прорычал он, голос срывался на звериный рык. — Жалкая предательница! Ты уничтожила моего ребёнка!

Я захрипела, пытаясь подняться, но тело не слушалось. Слёзы текли по щекам, но я выдавила:

— Нет… я не…

Он шагнул ко мне, и его тень накрыла меня, как крылья дракона.

— Не смей оправдываться, лживая детоубийца! — рявкнул он. — Лина сказала, что ты сама попросила отвар. Сама заварила его. Сама выпила!

Я замерла, глядя на Лину, что стояла в углу, опустив голову. Её тонкие руки дрожали, но она молчала. Она не сказала ему о Варине, о чае, о подарке. Она солгала. Почему?

— Это не я… — прошептала, но голос утонул в его гневе.

— Ты омерзительна, — бросил он, отступая. — Ты недостойна быть моей женой.

Он развернулся и ушёл, оставив меня в крови и боли. Лекари ушли следом, Лина исчезла, и я осталась одна, задыхаясь от рыданий. Но я не дала им вырваться — сжала зубы, цепляясь за остатки гордости. Они не заслужили моих слёз.

Дни слились в серую мглу. Меня держали в покоях, пока тело восстанавливалось, но дворец молчал обо мне. Сэйвер не приходил. Император не звал.

А потом пришёл день, когда всё закончилось, и я стала свободной… Но какой ценой?

Настоящее

Утро встретило меня холодом, что пробирался под кожу, несмотря на тлеющий камин. Я сидела на краю кровати, сжимая в руках грубую ткань одеяла, и смотрела в пустоту. Тишина давила, но внутри меня шумело — мысли, воспоминания, страх и надежда сплетались в тугой комок, что застрял в груди. Эдвина ушла вчера, оставив меня с правдой, которую я всё ещё не могла уложить в голове.

Мой ребёнок жив. После всего — крови, боли, обвинений — он всё ещё был со мной. Но почему? И как?

Я встала, чувствуя, как ноют ноги от вчерашней работы в саду. Половицы скрипели под босыми ступнями. Подошла к окну, где за мутным стеклом виднелся вишнёвый сад — мой сад, мой последний оплот. Росток, что я заметила вчера, всё ещё был там, зелёный, упрямый, пробивающийся сквозь сухую кору. Эдвина сказала, что это не просто деревья. Что теперь они — часть меня, моей крови и силы.

Но я не чувствовала себя сильной. Скорее — раздавленной, сломанной, как эти ветки, что обрезала день за днём.

Почему я выпила тот чай? Этот вопрос грыз меня, как крыса, что прячется в сарае.

Я вспоминала тот день — Варину, её ядовитую улыбку, голос, что лился, как мёд, скрывающий смертельную угрозу. Она пришла ко мне, сияющая, уверенная, и я, дура, поверила ей.

Не сразу, нет. Я не была настолько наивной. Когда она протянула мне свёрток с чайными листьями, я смотрела на него, как на змею, что вот-вот укусит. Но она выпила первой — отпила из своей чашки, глядя мне в глаза, и я подумала: «Если она пьёт, значит, это безопасно».

Хотела доказать себе, что не боюсь её. Что я выше её игр. И ещё… я устала. Устала от подозрений, от одиночества, от того, что каждый мой шаг в том дворце был битвой. Слишком уж я была далека от подобных дворцовых интриг, родители воспитывали меня иначе. Даже в самом страшном сне, мне не представлялось, что люди могут быть такими подлыми. Я просто хотела хоть раз поверить, что кто-то желает мне добра. Даже если это была она.

Глупость. Горькая, непростительная глупость. Я проглотила тот чай, чувствуя, как он обжигает горло, и не знала, что он почти забрал у меня всё.

Но он не забрал. Ребёнок выжил. Как? Эдвина говорила о вишнях, о магии, что дремала во мне с детства, когда я ела их плоды, бегала среди деревьев, смеялась под ветвями, что мать так любила. Может, это правда. Может, сад спас меня тогда, когда я даже не подозревала. Но от этой мысли не становилось легче — она жгла, как угли, что тлели в камине.

Теперь я была почти уверена, что смерть моих родителей не была случайной. Они всегда оберегали сад, говорили о нём, как о сокровище… И это наталкивало на определенные мысли.