Чтение онлайн

Пицца с салями превратилась в муравейник. Муравьи разбегаются в разные стороны, и я не знаю, что с ними делать. Пробую одеяло, огнетушитель, бейсбольную биту — бесполезно, они наводняют кухню, и я чувствую полное бессилие. Беру телефон, чтобы звонить в службу спасения, как вдруг что-то тяжелое обрушивается мне на голову — это морозильная камера Флоры, из которой катятся сотни фрикаделек.

Я резко просыпаюсь.

Где я? Хлопаю по тумбочке в поисках выключателя. Наконец из-под абажура Луиджи какого-то там проливается мягкий свет. Из темноты возникают оранжевые стены, письменный стол, французское окно, выходящее на улицу.

Вдалеке слышится рев Вергилия.

Вдруг оживают воспоминания о вчерашнем вечере: ресторан, Флора, мысли о будущем. На душе становится так тревожно, что я не могу оставаться в постели. Быстро одеваюсь и выхожу из дома.

Город спит, только несколько туристов-полуночников еще слоняются с бутылками и бокалами в руках. Ночь теплая и безветренная, воздух наполнен ароматом цветов. Я шагаю, глядя в небо.

— Панцанелла — блюдо вегетарианское, — говорю я Вергилию, протягивая контейнер.

Он непринужденно принимается за еду.

— Дорогой мой, — продолжаю я, — хватит чувствовать себя одиноким и безутешным. Старайся смотреть дальше своего носа: у каждой проблемы есть как минимум одно решение. Ты здоров и полон сил, а здоровье лежит в основе любой пирамиды. Тебе может казаться, будто дальше нет пути, что перед тобой стена. Но на самом деле это ступенька: достаточно взглянуть на ситуацию иначе — и понимание придет само собой. Не веришь? Вспомни того парня, у которого сгорела крыша дома. «Теперь я могу любоваться луной», — сказал он. Да, это не я придумала. И что с того? Знаешь, кто мне это рассказал? Человек, который, возможно, скоро станет твоим другом. Сейчас ты одинок, но это лишь ощущение, а не реальность. Ты не один. Я рядом. И я устрою тебе прекрасный отпуск.

Вергилий смотрит на меня, словно что-то обдумывает.

Я думаю, что бы добавить, и вдруг слышу рычание. Это явно не мой друг-осел. Опускаю глаза и вижу два желтых глаза, устремленных прямо на меня. Большая черная собака, оскалясь, медленно приближается ко мне. Я перестаю соображать, просто разворачиваюсь и бегу. Не глядя по сторонам, перебегаю шоссе, собака мчится за мной, я бегу в гору, задыхаюсь, но не останавливаюсь, кровь стучит в висках, но я не сбавляю темп, мне нужно добраться до дома. Ни открытой двери, ни бара на пути, но сдаваться нельзя, я бегу и вдруг чувствую неожиданный прилив сил и острое, почти болезненное желание жить. Да, все плохо, но я не хочу умирать, не сейчас, не так, не когда я еще не нашла смысл жизни. Задыхаясь, я бросаюсь на дверь, колочу в нее из последних сил — и она распахивается сразу, словно только этого и ждала. Я падаю прямо в руки Антонио — он стоит на пороге в пижаме и смотрит на меня с недоумением.

— Что происходит? У меня слабое сердце! — восклицает он, захлопывая дверь. Собака за дверью лает еще какое-то время, потом уходит.

— Я просто ходила покормить осла.

— В четыре утра?

— Он ревел.

Антонио качает головой, будто перед ним непослушная дочь, еще не доросшая до серьезного порицания.

Я пытаюсь отдышаться и прийти в себя:

— Я думала, смерть моя пришла.

— И что? Вся жизнь перед глазами и все такое?

— Вообще-то нет. Но я поняла, что предпочла бы остаться живой.

— Уже неплохо. Это из-за панцанеллы ты не могла уснуть?

— Думаешь, она тяжеловата для желудка? Я даже ослу ее дала.

— Думаю, пора прекратить попытки спасти мир. Может, для начала попробуешь позаботиться о себе?

— Быть здесь — уже спасение. Кстати, могу я пригласить тебя кое-куда в воскресенье? На вечеринку.

— На вечеринку? Ты меня вообще видела?

— Ну разумеется, ты не пойдешь туда в пижаме.

— Я не об этом.

— Это особая вечеринка. Я бы хотела, чтоб ты пришел. Это своего рода выражение благодарности судьбе. А еще я хочу тебя кое с кем познакомить.

— Это имеет отношение к открытке с индийской богиней, которую ты оставила на письменном столе?

— Совершенно верно.

— Я должен буду надеть тюрбан?

— Возможно, — смеюсь я. — Уверена, он у тебя где-нибудь есть.

— Разумеется, — кивает он. — Настоящий, из Индии. А ты как думала?

Остаток ночи я провожу за альбомом с карандашами.

Зарисовываю все накопившиеся рецепты — вид сверху, клетчатая скатерть, яркие цвета. Это приносит удовольствие и позволяет хотя бы на несколько часов забыть о разговоре с Флорой и о том, что моя жизнь стала похожа на подгоревшую кашу.

Сидя на кровати, спиной к стене, в свете ночника Луиджи какого-то там, я не отрываю глаз от бумаги. Когда рисую, мне легко. Я полностью погружаюсь в процесс, позволяя творческой энергии течь сквозь меня. В такие моменты вдруг чувствуешь, как в тебе что-то пробуждается, как будто приходит кто-то еще, хотя это все еще ты. Это твоя лучшая сторона, которую хочется показать миру. Закончив, я долго рассматриваю готовые рисунки. Фотографирую их на телефон. Не хотелось бы их потерять.

«Мы здесь и ждем тебя!»

Сообщение от Майи. Мама только что остановила машину на парковке у дома отца. Я выхожу, пошатываясь после долгой поездки, и вижу, как он идет нам навстречу. На шее — три ожерелья-малы, волосы совсем седые, будто он окунул их в золу. Он все больше похож на садху и все меньше — на того молодого адвоката с женой-профессором и двумя маленькими дочерьми, который когда-то решил изменить свою жизнь. Прошло больше десяти лет с тех пор, как он сюда переехал, и ни разу за это время не вернулся в Милан. Зато все чаще ездит в Индию и остается там все дольше.

Моя сестра первой обнимает его.

— Время, конечно, иллюзия… но вот и ты стала взрослой! — говорит он ей.

— Привет, папа! — радостно восклицаю я, оказываясь в его крепких, по-домашнему уютных объятиях. Больше всего я люблю в нем то, что с ним можно говорить обо всем на равных. Его мысли не всегда легко уловить, порой они остаются для меня не вполне очевидными, но эти беседы никогда не пусты. Мы никогда не обсуждаем погоду, только времена. Теперь я стараюсь не встречаться с ним взглядом. Знаю, что не смогу быть откровенной. Его идеи в последнее время кажутся все более сложными и радикальными, а может, это я стала воспринимать их иначе.

«Пройдешь через поля наискосок и сразу выйдешь к нам», — продолжает писать Майя.

Я бросаю взгляд за каменную ограду, на поля, окаймленные диким фенхелем. Вдали белеет ее новый трулло. Разделяющие нас поля знакомы мне до мелочей: колодец у самой межи, наш курятник, потом их курятник и огород.

Мне бы спешить туда, но я тяну время: помогаю разгрузить машину, отношу свои вещи в комнату, здороваюсь с кошками, наливаю им молоко, ем виноград, которым угощает меня отец, и прохожусь с ним по дому и полю, любуясь последними усовершенствованиями.