Влюбляться запрещено
Шрифт:
Егор молчит.
Я же ломаю бублик и все разом выбрасываю в море. Растираю ладонями плечи.
— Замерзла? — сипит неожиданно.
Стоит услышать это, горло перехватывает спазмом.
— Да, замерзла, — утверждаю то ли с вызовом, то ли с намеком. Когда смотрю в глаза Нечаеву, за грудиной начинает полыхать. Какой уж тут холод?.. И все же я продолжаю врать. — Но ты ведь не обязан меня греть, — припоминаю давний случай. Отправив руки за спину, упираюсь ими в траву. — Да и куртки у тебя сегодня нет.
Он, глядя на меня, просто-напросто моргает, а мне кажется, словно что-то обрушивается сверху. Из-за этого внутри все сжимается, и, поддавшись какой-то дивной щекотке, устраивает бешеные пляски. Несколько раз кряду непроизвольно ежусь и ерзаю.
— Иди сюда, — выдыхает Егор, и в интонации я слышу кое-что новое: тихая, будто вымученная капитуляция и до одури влекущее тепло.
Содрогнувшись, резко подрываюсь на ноги.
— Мне пора домой. Отвези!
И убегаю наперед, чтобы хорошенько проветрить мозги.
Эпизод двадцать четвертый: Байт, тильт, фаталити
Август четвертого года войны.
Никогда не признаю этого вслух, но слова мозгодера приносят благие плоды. Проработав свои загоны, я не только не вмешиваюсь в отношения Насти с Набиевым, но и проявляю в этом вопросе дружеское участие.
Все лето они не отлипают друг от друга. И не то чтобы происходит хоть что-нибудь выдающееся, однако Исе по кайфу пересказывать детали каждой их встречи. Как он смотрел, что говорил и делал — подобной скрупулезной хроники не найти ни в одной книжке. Ее бы современником во времена фараонов, мы бы точно знали, каким хитроумным способом возвели все эти пирамиды.
— Он вот так мою голову наклонил… Вот так! Пристально посмотрел… А у меня мурашки, знаешь… Даже сейчас, когда тебе рассказываю! В общем, он приковал меня своим взглядом и говорит: «Настя, я тебя люблю…». А-а-а-а-а-а-а-а… Ты слышишь, Ага? Мамочки! Меня вот так вот всю! Сказать ничего не могу! А он наклоняется и целует… Целует, да… Не как обычно, губами… Ну… По-настоящему! Я чуть Богу душу не отдала! Агуся! Боже! Агуся! Слышишь меня? Клянусь!
Я, конечно, слушаю, но чаще всего молча, ибо в такие минуты ее голос становится невероятно раздражающим.
— Марат познакомил меня со своими родителями. Они такие классные! Ага, слышишь? Я не вру. Его мама называет меня принцессой, а папа заметил, что отношения со мной благотворно влияют на их сына. Сам Марат обещал мне, что больше никогда не будет участвовать в пакостях Нечаева. Он так ему и скажет, как только тот вернется из БХЛ [28] . Вот увидишь, скажет! Марат мне никогда не врал. Тем более у самого Нечая что-то там наклевывается… Только ты никому, ок? Марат говорит, Нечай с кем-то переписывается, и эта девчонка вроде как серьезно его интересует… Ну, знаешь, парни такое понимают… Вполне возможно, она увлечет его настолько, что он, наконец, выбросит тебя из головы и напрочь забудет про войну. Ты рада?
28
Здесь: БХЛ — Баварский хоккейный лагерь.
Я проживаю обжигающий шок, раздирающее разочарование, жгучую тоску и острую боль, но никак не радость. Прикладываю усилия, чтобы вернуться в состояние праздного уныния, а по факту даже с сорвавшимся дыханием не могу совладать.
— Что-то мне нехорошо, — выдавливаю с гримасой вселенских страданий, которые, увы и ах, не связаны с животом, хоть я и прикладываю к нему вспотевшие с какого-то перепугу ладошки. — Наверное, не стоило столько слив есть.
— Бедняжка, — искренне вздыхает моя добросердечная подруга. — Чем я могу тебе помочь?
— Ой, вряд ли можешь, Исик… Думаю, мне лучше остаться одной… — кривлюсь, жирно намекая на предстоящие туалетные дела. — Если ты не обидишься…
— Конечно, нет! — заверяет Настя, поспешно соскакивая с кровати, на которой мы вдвоем сидели. — Попроси у Валерии Ивановны какое-то лекарство… Уголь, может… — ищет методы облегчения моего состояния по ходу того, как собирает вещи. Я едва выдерживаю, чтобы не торопить. И натянуто улыбаюсь, когда подруга прощается у двери. — В общем, выздоравливай.
Как только Истомина выходит, я падаю на кровать и, словно озверевшая, ору в подушку. Ору до тех пор, пока драное нутро не ощущается пустым. Еще четверть минуты колочу кулаками матрас. И, наконец, обессилев, перекатываюсь на спину. Мусоля взглядом потолок, застываю.
«…у самого Нечая что-то там наклевывается…»
«…с кем-то переписывается…»
«…эта девчонка вроде как серьезно его интересует…»
«…парни такое понимают…»
«…она увлечет его…»
«…выбросит тебя из головы…»
«…напрочь забудет про войну…»
Повторы этих обрывков разрывают меня изнутри. А не повторять их я не могу! Меня штормит, будто десятки недугов разом атаковали! В висках стучит. По ребрам режет пилой. Под ними же выжигает огнем. Горло сжимает. Дышу часто и дробно, поверхностно. Кисти дрожат. Еще и это чертово замыкание… Жар, озноб, жар — резко, посекундно сменяется. Голову кружит!
Что за дичь?
Хочется подорваться и бежать, но я вдавлена в матрас, словно во вмятину на асфальте после того, как по мне проехались катком. Только башка и летает. Отдельно от тела.
— Мамочки… — шепчу, когда жгучие слезы переполняют глаза и, проливаясь, скользят по вискам в волосы.
Что за черт???
Сердито стираю влагу. Раз, и будто бы не было. Ничего не было!
Только вот сверху ложится какой-то морок. Темный и очень тяжелый.
Прикусываю губу, пока во рту не появляется привкус металла. Закрываю глаза. Считаю до десяти. До двадцати. До пятидесяти, сотни… Счет постоянно путается, как я ни упорствую. Перебивают те самые обрывки.
«…эта девчонка вроде как серьезно его интересует…»
Кровь в венах окисляется и превращается в подобие уксуса. А на уксусе, чтобы вы понимали, неспособно пахать сердце. Мозг — тем более.
Стремительно приняв сидячее положение, игнорируя перевороты в голове, сыпучую тряску и черные точки в глазах, вскрываю переписку с Нечаевым.
Агния Филатова: Ходят слухи, у тебя что-то там наклевывается.
В том, что я пишу ему, нет ничего предосудительного. Мы довольно часто переписываемся. Это часть войны! И, тем не менее, лицо по цвету сливается с красным лаком на ногтях, когда прижимаю к пылающим щекам ладони и на автомате смотрюсь в зеркало.