Чтение онлайн

Чтоб его!

Это полный треш, но я так расстраиваюсь, что готова орать.

Почему??? Почему я ему безразлична???

Кто меня так наказывает?

Святослав Усманов: Я на вокзале. У выхода в город. Дай знать, когда будешь.

Я даже встрече с любовью всей своей жизни порадоваться не могу. Меня Свят ждет! Свят! А я как-то вскользь это отмечаю и дальше киплю.

«Все из-за Егорыныча!» — рычу мысленно, кусая от злости язык, пока шагаю через толпу к выходу.

Как же я его ненавижу!!!

Ка-а-ак…

Внутренняя бомбежка прекращается, едва я сталкиваюсь с выросшим передо мной Нечаевым. Он как скала. Лицо не сразу вижу. Лихорадочно моргая, таращусь на узор темно-серого шерстяного свитера у него на груди. Но знаю ведь, что это он. Чувствую. Безошибочно.

Вскидываю взгляд ради зреющей за ребрами радости. Убеждаюсь старательно: подбородок, губы, нос, глаза, брови, растрепанная челка… Все беру в фокус. И ту самую радость, которая стремительно уходит в сумасшедшую истерию, взрывает, словно баллон с газом.

— Ты что вытворяешь? — хлестко прорезает пространство раскаленный до предела голос Нечаева.

Все забываю, что Немезида не просто прокачанный игрок в этой чертовой экосистеме, а чей-то боевой проект. Навыков и оружия — целый арсенал. И палить в меня — уже привычка.

Только начинает казаться, что нарастил броню против выстрелов с ее стороны. Против вида, взглядов, фраз — всех залпов по нервам. И вдруг она в неясном порыве влетает в меня физически.

Прижимается и обнимает. С неуемным рвением бьется в грудь.

Есть опыт, какая-то своя история, история общая… Но такого еще не чувствовал.

Все по-другому.

Даже тот ток, которым прошивает на момент фиксации — изгибов, тепла, запахов — иной. Рваный. Шальной. Почти губительный. Такое не стирается. Врезается в плоть, психику, память, как первый ожог.

Горячо. Сбивчиво. Больно. Навсегда.

Телесная твердь, вопреки всем законам природы, гнется, гудит и плавится.

Ощущать Немезиду, вдыхать и слушать, сверяя ритмы… Чтоб ее!.. Этого достаточно, чтобы проиграть по всем фронтам.

Но она на добивку, глядя в упор, раздает в лоб:

— Ты меня любишь?

Внутри меня начинается сейсмическая тряска. Она и обнажает слои, о существовании которых я до этой секунды понятия не имел. И абсолютно точно у меня на данную минуту нет представления ни об их структуре, ни о плотности, ни о механическом составе, ни о пористости, ни о связности. Насколько они восприимчивы? Прочны или уязвимы? Автономны или зависимы? Я не знаю ничего. Это вызывает тревогу. А она в свою очередь усиливает колебания.

Меня буквально раскачивает. Что-то готово выплеснуться. Взлететь, чтоб его, на воздух.

Я не из тех, кто добровольно полез бы в мясорубку под слащавым и, безусловно, фальшивым названием «любовь». Да и… С кем? Передо мной Филатова!

Никакой любви нет. И быть не может.

Дичь, блин.

Просто Немезида со своей запредельной избалованностью прям конкретно торкнулась. Не, я сам, конечно, виноват. Шуба, понты — и крышечку у Королевы сорвало. Выкатила предъяву по сердцу.

— Тебе в связи с совершеннолетием в газировку спирта шмальнули? Ты о чем вообще? О какой любви говоришь?

Я в глухую.

Она мочит:

— О той любви, что измеряется… в килотоннах, мегатоннах… в тротиловом эквиваленте!

Чушь полнейшая.

Но именно эта формулировка взрывает мне мозг. Теми самыми мегатоннами. Без прелюдий. Так что никакие предохранители не срабатывают. И огонь идет по нервным трассам ниже. Пробирает до самого нутра. Да что там нутро! Пламенем заволакивает душу.

Провести какую-то дифференциацию по части чувств нереально. Замер не берется. Внутри слишком громко. Чистая энтропия.

Еще и Филатова феноменальную истерику разворачивает. Выбивает признание с таким, чтоб его, отчаянием, словно без моей единицы в числе своих верноподданных тупо погибнет.

Это что? Агония тщеславия? Или его расцвет?

Так важно, чтобы все ее любили? Очешуительные у Королевы прихоти.

Ясен черт, я, так или иначе, всю эту дурь блочу.

На хрен надо. Не дебил. В цирк с бензопилой не играю.

Ей вру, что дарил чертову шубу со злым умыслом. А себе — что рубить махом четыре года ежедневного контакта — плевое дело.

Угу.

Надо просто щелкнуть тумблером. Надо, и точка.

Чтоб его…

Подсел ведь на эту адреналиновую иглу. На эту гребаную Филатову.

Ломает без нее. Корежит. Выворачивает.

Терплю. На характере. Я же Нечаев. Сталь в связках. В голове холод. Тело в огне — не повод сдаваться. Включаюсь в других. Рядом постоянно толпа — лишь бы топке хватало дров.

Говорят, для адаптации требуется двадцать один день. Черт знает, что со мной не так, я облегчения не чувствую. Напротив. Три недели тащил на чаяниях. По их прошествии — и надежды нет. Безысходность гнобит.

Сам по себе я не агрессор. Это факт. Но на конфликте с Филатовой повернут. И от этой зависимости трындец как хреново.

То, что не пишу ей и не свечусь особо — прям подвиг.

Стоит увидеть — мельком, издали — в животе раскрывается какой-то, блин, кратер. И рвется лава. Заливает все чрево.

На фотки и те реакции стойкие. Каждый раз кажется, что легкие, натянув пыли, забиваются, как мешок чертового пылесоса. Еще и шкурит нещадно — такая дрожь охватывает.

Я пытаюсь, но отрицать не выходит: Филатова чрезвычайно красивая. Она топ. Одна на миллиард. Ее разглядывать — сражаться с бесконечностью. И целиком. И в микродеталях, накручивая зум до упора.

Знаю, что в ущерб себе. Нужен полный детокс. Но день за днем срываюсь. Пялюсь часами. Потом, блин, лежу, придавленный бетонной плитой. Сна ни в одном глазу. Нервная система перегружена настолько, что сложно сохранять неподвижность.

Очевидно, чтобы не убиться, мне надо тупо закодироваться.

Но я пока не готов признать. Пока тащу.

В чат со Святом влезаю случайно. Между делом. Крутим с Илюхой стартер, когда мигает дубль, через который мониторю жизнь Филатовой. Руки в масле, но я хватаю телефон, едва вижу чертову фамилию Усманова. Грубо шмыгая носом, на срыве дыхания в спешке скольжу черными пальцами по экрану.