Чтение онлайн

На этом речь старого Нечаева заканчивается — его неоперившийся птенец вырывает у меня мобильный и гасит связь.

— Ни черта себе понты, скажу я тебе! — первое, что я кричу раскрасневшемуся Дракону, заливаясь хохотом. За грудиной бьет импульсами, аж слезинки из глаз показываются. — Ты точно-преточно в меня влюблен! Теперь не отвертишься! — горланю на кураже.

Передергиваю плечиками, хватаюсь за воротник той самой шубы, задираю лицо вверх и в азарте на победной и крайне экспрессивной ноте со всей своей музыкальностью выдаю хит Меладзе про неравный бой между сердцем и судьбой, в котором будет прав победитель, а проигравший только жить [43] .

Закончить Нечаев мне не дает. Дернув на себя, припечатывает:

— Да я эту шубу дарил, лишь бы создать тебе проблемы с предками.

Я цепенею. В неверии смотрю в ожесточившееся лицо Егорыныча.

— Нет… — выдыхаю почти беззвучно.

— Они ведь разбушевались, правда? — уточняет с едкой усмешкой. — Я хотел испортить тебе восемнадцатилетие.

— Не говори мне этого! — почти умоляю.

На фоне произошедшей внутри меня за этот вечер катастрофы невыносимо сложно принять нечто настолько болезненное.

— Но это факт, — настаивает Нечаев.

Таким безжалостным не видела его ни разу.

— Нет! Неправда!

Он держит паузу.

Долгую. Ледяную. Презрительную. Брезгливую.

Дескать я…

Я дура?..

Это просто война.

— Да провались ты, Нечаев!!! — ору в гневе, который сжигает дотла. — Я это запомню, понял?! Пожалеешь обо всем, что мне сделал! О каждом сказанном слове! И даже мысли! Пожалеешь! Клянусь!

Ноябрь четвертого года войны.

Подарок Нечаева мне дорого обходится. И дело не в продленном «комендантском режиме» с ограничением перемещений: дом — школа — допы — дом. Дело в обострении чувств, которые вспахивают мне душу, и в буйстве эмоций, которые эту пашню регулярно сотрясают, переворачивают и раскидывают по периметру.

«Да я эту шубу дарил, лишь бы создать тебе проблемы с предками!»

Я не чувствую себя дурой из-за того, что предъявляла Нечаеву за любовь и прочее. Ибо нефиг. Я это Я. Но неприятные воспоминания спустя недели все еще чрезвычайно свежи. А потому вызывают алогический отклик в амигдало-гиппокампальном узле. Все по науке. Ничего лишнего.

Дома я не маюсь. Этот глагол вообще ни о чем.

Я беснуюсь.

Избыток энергии конвертирую в рост. Каждую минуту делаю себя лучше. Любой адекватный, способный критически мыслить человек спросит: «Куда еще?». Так уж складывается, что взаперти у меня появляется еще больше амбиций. Они и науськивают стать лучшей из лучших. Той, которую узнает и навеки запомнит планета Земля.

Учеба, внеурочка, доппроекты, чтение, спорт, уход, образ — все на высшем уровне по самым предвзятым требованиям.

Клятый черт Егор Нечаев тут, конечно же, ни при чем! Мне плевать, что он практически исчез из моей жизни! Мне абсолютно плевать! Еще будет волочиться! Пуще прежнего!

— Да не специально он, Агусь… Не верю. Нечаев вовсе не подлый, — мямлит Ися, пока мы идем после школы в ДЮСШ.

Я моментально завожусь.

Суть не в словах. И даже не в смысле. Просто фамилию дебильного Егорыныча слышу, и меня подрывает. Как иначе? Меня же любой намек на личность паскудного птеродактиля кошмарит! А уж упомянутая всуе вонючая фамилия… Да Господи! Взлетаю до небес!

— Что? Не подлый??? Вот как ты заговорила! Не прошло и полгода твоих отношений с Маратом!

Не кричу. Все-таки люди кругом. Но интонациями орудую знатно.

А еще дышу слишком бурно, неосторожно захватывая морозный воздух и с посвистываниями его выбрасывая. Горло дерет, и в груди копится жгучая тяжесть.

Я непрерывно в режиме обороны. Кажется, предают и нападают даже самые близкие. Жизнь во второй раз ушла под откос. Первый раз нечто подобное чувствовала, когда Ян Нечаев бросил Юнию.

Черт.

Гребаный ад.

— Агусь, ну правда… — шепчет Ися, прихватывая меня за руку. Я вырываюсь. Не потому, что злюсь на нее. Просто не хочу выдать дрожь, которая разбила тело. — Егор…

Резко стукнув шпильками по подмерзшему асфальту, поворачиваюсь, чтобы, грозя ей пальцем, отбить свежее требование:

— Не смей произносить это имя при мне!

— Ладно… — соглашается Настя.

А мне легче не становится. Ничуть. Только хуже.

Чтоб его!

Иду сквозь толпу напролом. Вообще без разницы, кто навстречу тулит. Истомина же — сколько ее ни учила! — постоянно виляет, пропуская кого-то. Из-за этого отстает. Периодически припускает бегом, чтобы со мной поравняться.

В очередной раз догоняя, цепляет меня под руку и деликатно уточняет:

— Он… «Он» можно?..

Я закатываю глаза и сжимаю зубы.

— Разве что Оно! — выдаю, сотрясая тем же пальцем, которым минуту назад грозила ей, воздух. — Или Урод! Понторез! Гуманитарка! Велоцираптор! Ящер!.. — резко прерываюсь, едва осознаю, что разошлась. — Я с его кличек собственную считалку сложить могу, — оправдываюсь на раскачке, высокомерно и деловито.

Чтоб его!

Умом понимаю, что трачу на Нечаева непозволительно много ресурса. Но ничего не могу с собой поделать! Я ведь ненавижу его! Эти чувства сильнее всего на свете!

— Я не хотела тебе говорить… — вбрасывает Ися и замолкает.

Вот что за человек?!

Я же теперь не могу не узнать, что она там не хотела говорить.

— Интриганка, — отвешиваю нарочито равнодушно. И тут же сбиваясь, подгоняю: — Ну!

— Ты не подумай… Ничего такого… — оправдывается, накручивая мне нервы.

— Да говори уже, Насть! Ну!

— О том, что Алексей Николаевич разозлился из-за шубы и всех прогнал, Неч… эм-м… Он от меня узнал… — шелестит робко, явно опасаясь моей реакции.

Реакция задерживается, потому как от токсичного «Неч…» мои извилины склеиваются в сплошную равнину.

— Сплетничаешь о моей семье с Гуманитаркой??? — выпаливаю с отсрочкой. И тут же выношу приговор: — Я тебя сейчас с моста сброшу!

Подобное Истомина, естественно, не принимает всерьез.

— Агния… — умасливает тоном, когда меня уже настолько кроет, что аж шум в ушах стоит. — Почему Гуманитарка?

— Смычок, серьги, шуба… — перечисляю бездумно. — Получается, как гуманитарная помощь, — давлю сквозь зубы. Потом спохватываюсь: — Ты давай, не отвлекайся! Что за сплетни, подруга???