Чтение онлайн

Но позже, пока пробирает, еще глубже в по всем меркам губительное состояние проваливаюсь.

Господи…

Ничего такого я не планировал. Не собирался ее целовать. Даже думать не смел.

Просто довел до дома. Как иначе?

Когда развернулась и обратно пошла, ждал чего угодно, только не того, что вмажет по моей многострадальной роже губами. Поразило в моменте, будто она медуза. И Горгона, и та самая обычная морская. Потому как и ужалило, и окаменел. Застыл, в общем, с задымленной оперативкой, будто вкопанный.

А когда она, исполнив этот подлый трюк, хотела убежать, не думая, рванул следом. За руку взял и дернул на себя, чтобы объяснилась.

Что творит? Зачем?

Увидел эти губы — пышные, яркие, раскрытые, как спелый плод — виновники преступления, и накрыл, будто сдачей. Физически ощутил, как ее и меня жахнуло. Жахнуло так, что затрясло. Клетка на клетку, нерв на нерв — все поползло. Осунулось и наложилось, давая новое, трындец какое устойчивое соединение. Чертову взрывную волну.

«…в килотоннах, мегатоннах… в тротиловом эквиваленте…»

Грудь так расперло, что сам не понял, как в реале не разнесло.

А по сути ведь даже вглубь не двинул.

Не двинул, не потому что внезапно обзавелся умом. А потому что, захапав мякоть губ Филатовой, почувствовал, как она, дернувшись, обмякла. Показалось, что отстегнулась. Отстранился, а она глаза открыла и таращится в полной, сука, прострации, словно и правда эти секунды в отключке провела. Потому и не отбивалась.

А мне как забыть?

Господи…Да прибудет со мной сила духа Твоего…

Сила духа выше силы разрушений.

Делаю еще одну тягу и вроде как относительно выдыхаю. На второй подступают другого рода воспоминания. То, что в моменте ударило не менее жестко, чем чертов недопоцелуй с Филатовой. Мать вашу, аж воздух вышибло. Задело за живое. И, безусловно, засело. Как не изворачиваюсь, выскрести не получается.

«Вижу, что никакой ты не герой. Просто мальчишка, который так и не научился брать ответственность!»

Кто она, к херам, такая, чтобы мне это предъявлять?

Мне. Нечаеву.

Филатова. Редкостная дрянь.

Что она вообще знает про ответственность? Что она знает обо мне?

Верни я свое поведение на социально приемлемые рельсы и выведи свою ресурсность на полную мощь, как бы она запела?

Но я, конечно, не стану.

Из гордости на расширение себя за счет других качеств не пойду.

Кипение головного мозга прерывает тарабанящий стук за спиной.

Вот вроде бы восемнадцать, а обосраться с сигаретой в зубах приходится ровно так же, как и день назад. Говорю же, ни хрена не меняется.

Оглядываясь, обнаруживаю за стеклом лыбу мелкого брата.

— Твою мать… — цежу беззлобно, пока тот открывает дверь и просовывает в щель ногу, половину туловища и, наконец, голову.

— А ты че здесь раздетый стоишь? Я не понял, тебе что, не холодно?

Сочетание потрясения, наглости и некой паники — типичный коктейль эмоций от Боди, но не хохотнуть нельзя.

— Сам куда прешь в пижаме? Вернись.

— Я в жилетке и шерстяных носках.

— Вернись, сказал.

Ноль на массу.

— Я пришел тебя поздравить, — стоит на своем, тупо не слушая, что ему говорят. Все, как обычно. — Фух, только закончил плакат! Думал, уже не успею! Мистер Ужас скинул шкуру. В террариуме грязь и вонища, а он до кучи мускусом на стрессе шибанул. Мама приказала убираться и мыть. Еще его в воде замачивал, — закатывая глаза, качает головой. — Столько времени потерял!

— Хорошо, что не в уксусе. Че за плакат? — выдавливаю, хотя часть мозга так и тащит к Филатовой.

Глаза Боди загораются.

Наблюдая за тем, с каким энтузиазмом он разворачивает еще сырой от краски А3, с горечью думаю, что совсем не ценил вот этот славный возраст, когда девчонки еще не разрывают мозг.

— Круто, правда?

— Ага. Круто, — отвечаю раньше, чем успеваю оценить выведенного густыми мазками кисти мотоциклиста. Знаю, что брательнику плохо даются лица. Тут проблемы нет, потому что скрывает шлем. Ну а положение тела, байка, а также все детали ТЗ в модели 2D выполнены идеально. — Реально круто. Молодец. Спасибо. Повешу на стену.

— Море видел? А брызги? А закат? А линия горизонта? Ля, как четко получилось! И куртка точь-в-точь как у тебя! Я раз десять сверял! — делится, захлебываясь эмоциями, которые, очевидно, чтобы не испортить сюрприз, слишком долго держал. — Руль как повернут, видишь?.. — топит дальше на явном разгоне и вдруг резко прерывается. — Че эт? — спрашивает, указывая пальцем на задний двор.

Оборачиваюсь и тут же выцепляю луч света из темноты.

— Как будто кто-то фонариком светит, — бубню я.

А Бодя орет:

— Это сигнал!

— Один час три минуты ночи. Жилой дом на улице Дачной, сто пять. За периметром только что замечена подозрительная активность. Третий и четвертый сыновья семейства, Егор и Богдан Нечаевы, обладающие непреоборимой склонностью к героизму и уже хорошо известные спасательными операциями с некоторыми побочками, направляются к выходу. Камера включена. Объект зафиксирован. Работаем, — заряжает Бодя голосом Каневского, прилипнув глазом к видоискателю той самой камеры.

Пока он гонял в комнату за аппаратурой, я оделся, спустился вниз и на момент начала «репортажа» реально направляюсь на выход. Но это не значит, что я собираюсь брать его с собой.

Оборачиваясь, четко отмеряю:

— Бодя, камеру вырубил, и в койку.

— Что? Какой «в койку»? А если это преступление века? Ни за что!

И прет дальше, упорно пытаясь натянуть одной рукой дубленку. Шапка криво-косо, но уже на башке сидит.

— Назад, сказал, — давлю я строже.

Мелкий стопорится.