Чтение онлайн

Эти факты неоспоримо подтверждают мою гипотезу о том, что современная наука возникла главным образом в ответ на дефицит прислуги, а идут в науку в основном те, кто не мастак вести светские беседы.

Поэтому неудивительно, что свои самые некрасивые грани наука впервые явила миру только после отмены рабства. Изобретения и открытия приветствовались все меньше и меньше по мере того, как обострялись трудности с наймом вышколенных слуг.

Пока дела не приняли столь прискорбный оборот, ученый занимался преимущественно теоретическими проблемами. О его быте квалифицированно заботились другие, и ученый резонно полагал, что негоже чинить им помехи, пытаясь применить свои новые познания на практике. Поэтому появлялись школы мысли, а не школы программирования. Спору нет, жизнь была налажена гораздо приятнее, чем в наше время, и, оглядевшись по сторонам, понимаешь: современная наука выглядит неказисто по вине мужчин, которых бытовая неустроенность измучила и свела с ума. Даже в случаях, где подход не лишен прагматизма, видна склонность перебарщивать.

Типичный образчик – Томас Эдисон. Эдисон изобрел электрическую лампочку, чтобы мы могли проводить вечера за книгой. Это великое, похвальное свершение непременно гарантировало бы Эдисону прочное место в мыслях и сердцах культурных людей, если бы он сам не перечеркнул свои заслуги, изобретя фонограф. Следствием этого злокозненного изобретения в итоге стало появление квадрофонических стереосистем в малогабаритных квартирах, и в результате культурная публика вообще лишилась возможности наслаждаться благим изобретением Эдисона – лампочкой. Доведя мысль до логического конца, четко понимаешь: почти все без исключения малоприятные грани науки – в некотором роде мерзкое извращение идеи вечернего чтения. Чтение – не самый популярный вид досуга, и поэтому большинство населения приветствовало снегоходы, кассетные деки и рации диапазона Си-Би. Почему эти новомодные устройства пока не убили массовое производство лампочек? Возможно только одно объяснение: рачительные граждане, не желая выбрасывать бутылки из-под сангрии, мастерят из них настольные лампы.

Лишь немногих ученых можно назвать занятными собеседниками. На вечеринках они держатся зажато, незнакомых стесняются, с иронией у них туго, им остается лишь сосредоточенно, пытливо разглядывать самые обыденные вещи. Удобные случаи для этого у ученых были часто, и время от времени их усилия вознаграждались настоящими прозрениями.

Например, электричество родилось из интереса Франклина к молниям, теория гравитации – результат столкновения яблока с головой Ньютона, а паровая машина – наблюдений Уатта за чайником.

Людей подобного склада редко приглашают на ужин, да оно и неудивительно. Тот, кто целый вечер задумчиво созерцает всякую посуду и утварь, – не самый желанный сотрапезник. Как-то рискованно звать его в свой дом, особенно если он имеет обыкновение делиться мыслями с окружающими. Законы физики не очень-то забавны. Из математических символов нелегко составить пикантный каламбур. Свойства химических элементов редко становятся поводом для веселья. Итак, присутствие более чем одного ученого на званом ужине недопустимо. Если же ученого нельзя не пригласить, не волнуйтесь: он безобиден, если среди присутствующих не окажется его коллег. Два ученых за одним столом (о большем количестве я вообще не говорю) – дурная примета и, что важнее, дурной тон. По легендам, распад атома впервые осуществился, когда группа ученых, засидевшись за работой, решила заказать пиццу. Даже слышать страшно, но это еще не все: самое ужасное, что их коллеги, которых не позвали на пиццу, разобиделись, отправились в ночную закусочную и изобрели полиэстер.

Недавно, на официальном завтраке с одной деятельной представительницей праздного класса, совершенно случайно, как водится, всплыла тема ухода за ногтями. Собеседница отчитала меня за постыдное, на ее взгляд, состояние моих ногтей и настойчиво предлагала посетить вместе с ней невероятно изысканный салон, который заботится о безупречности ее собственных. Выяснив, сколько это стоит, я очаровательно, но неумолимо скривилась и без сожалений отклонила приглашение. Но мой ненасытно-любознательный ум потребовал, чтобы я уточнила, какие, собственно, манипуляции с ногтями окупают такие расходы. «Сами посудите, – ответила приятельница, – им придают форму, их ламинируют, их полируют, а при необходимости делают пересадку». «Пересадку? – переспросила я. – В каком смысле «пересадку»?»

«Ну-у, если ноготь сломается и я принесу им обломок, они приклеят его на место. А если не принесу, используют чужой ноготь, из банка ногтей». «Из банка ногтей?» – переспросила я.

«Да», – сказала она и снова пустилась в объяснения, но, признаюсь, я пропустила их мимо ушей, предпочтя вслушиваться в то, что нашептывало мне мое богатое воображение. Я встала из-за стола в каком-то оцепенении. Следующие несколько часов почти не помню: перед мысленным взором клубились яркие видения банка ногтей. Наконец я сумела, как могла, их упорядочить. Банк ногтей устроен так:

Раз в год проводится сбор ногтей на благотворительные нужды. Маникюрши, работающие на волонтерских началах, устраивают передвижные донорские пункты в таких перспективных местах, как лучшие частные школы, фитнес-центры, секретарские комнаты в офисах и универмаг Henri Bendel’s. Жертвовательница входит в специально отведенную комнату, ложится на надувную кушетку в чехле из искусственной замши и вытягивает руки. Волонтерша аккуратно обрезает ногти с трех пальцев на каждой руке (больше трех – небезопасно, меньше – скупость), а затем протягивает жертвовательнице стакан разведенного желатина «Нокс» для восстановления сил. Ногти кладут в стерилизованные контейнеры и без промедления доставляют в банк ногтей. Следующий этап – сортировка.

Группа «О» – овальные

Группа «З» – заостренные

Группа «К» – (слегка) кривоватые

Резус отрицательный – срезаны в день, когда жертвовательница всем вокруг перечит

И вот в салон поступает пациентка с поломкой ногтя. Бригада самоотверженных маникюрш подбирает донорские ногти подходящей группы и виртуозно проводит пересадку. Правда, донорских ногтей часто не хватает, многие пациентки ждут материал своей группы несколько дней. Конечно, проблему стараются решить. Когда объявляется ежегодная кампания по сбору ногтей, волонтеры носятся по всему городу, уговаривая эгоисток, которые отказываются жертвовать ногти при жизни, принести их в дар после смерти. Если девушка соглашается, она должна носить при себе специальную карточку с просьбой в случае ее кончины обрезать ногти и отдать их нуждающимся в реставрации маникюра. Если такая девушка гибнет в аварии, а ее ногти чудом остаются невредимы, маникюрша выезжает на место трагедии, и операция совершается с должным почтением, но без промедления.

Порой есть две пациентки с ногтями одной и той же группы, а подходящий ноготь имеется в банке в единственном экземпляре. В таких случаях ноготь справедливо отдать той, кто щедрее на чаевые, но изредка обе девушки в этом смысле равны. Тогда девушки предстают перед комиссией, официально именуемой Абразив-Трибунал. В Абразив-Трибунале заседают четыре эксперта: парикмахер, метрдотель, швейцар и Другая Женщина. Члены трибунала задают девушкам нижеследующие вопросы по существу дела:

1. Куда вы идете сегодня вечером?

2. С кем?

3. В чем?

Затем девушек просят удалиться, и судьи совещаются. В большинстве случаев они выносят решение на основании ответов на вышеприведенные вопросы, но изредка заходят в тупик. Тогда девушки могут обратиться в Апелляционный суд. В Апелляционном суде председательствуют неуравновешенный фотограф и деспотичный редактор модного журнала. Апелляционный суд верит глазам, а не словам и выносит положительные решения исключительно на основании цвета лака. Решения Апелляционного суда не подлежат обжалованию. Правда, недавно всплыло, что судьи присудили ноготь девушке, проживающей на одной из Западных Семидесятых улиц, а не жительнице Бикман-плейс. Когда этот вердикт был отменен, судьи облегченно выдохнули, что вполне логично: они тоже непоколебимо верят в старую мудрость: «Успех живет по успешным адресам».

Кое в чем я была развита не по годам. Мой взгляд сызмальства был исполнен многозначительности, и, бесспорно, я первой из моих ровесников в нашем квартале употребила в полном предложении слово «недомогание». И все же мое детство было не столь беззаботным, как можно было бы предположить по вышеприведенным фактам. Свистела я на троечку, а к хомячкам по сей день неспособна проявить даже элементарную гуманность. Но уже тогда я, как и сегодня, не пасовала перед серьезными проблемами. А проблемы ерундовые, наоборот, доводили меня до слез. Да и сегодня доводят.