Чтение онлайн

Вторая рука скелета присоединилась к первой в груди Калеба. Она была горячей, как ненависть, и холодной, как любовь. Если бы не тень, заполнившая его рот, он бы стер зубы в порошок и прокусил язык. Его сломанные ребра превратились в два зазубренных осколка стекла. Руки Копила скользили по этим осколкам, сглаживая их и соединяя. Боль нарастала, как в фуге, как вариации на тему агонии.

Музыка стихла. Вернулся свет. Копил убрал руки с груди Калеба. К его костлявым пальцам прилипли кусочки ткани и красные капли. Смертные отбросы дымились, пузырились и сгорали на бледных костях Короля.

Калеб снова мог двигаться. Он потрогал бок и обнаружил, что тот цел.

Король в красном встряхнул руками, словно вытирая их.

— Подними руку. Чувствуешь боль? — Калеб поднял руку и ничего не почувствовал. — Вдохни.

Сладкий воздух наполнил его легкие. Мышцы задрожали, и он снова засмеялся и вдохнул.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как будто только что пробежал всю дорогу от Рыбацкой долины. Все тело ноет. В животе пусто.

— Поешь сегодня как следует. Вчера ты чуть не убил себя. Я забрал у тебя столько силы, сколько смог, чтобы исцелить тебя, но ты так слаб, словно не ел несколько дней. Сходи сегодня в ресторан. Закажи на троих. Пей побольше жидкости.

Из-под ног Короля в Красном раздался пронзительный, ужасающий визг. Черное стекло разошлось, открыв лестницу, которая спиралью спускалась в пирамиду.

— Иди, — сказал скелет. Калеб попытался сделать шаг, пошатнулся и ухватился за край алтарного стола. Он выровнялся, сделал еще один шаг и успел дойти до середины лестницы, когда его остановил голос Копила.

— Я знаю, каково это, быть на чьей-то стороне, кроме своей собственной.

Король в красном поднял картину в серебряной раме.

— Сэр?

Копил раскрыл ладонь, словно выпуская птицу на волю. Картина взмыла в воздух. Калеб поймал ее и впервые взглянул на изображение: старомодную миниатюру в сепии. У подножия черной пирамиды стояли двое мужчин, обнявшись. Они были молоды, улыбались и явно были влюблены друг в друга. Оба были смуглыми, как дерево магистериума, один ниже Калеба, другой высокий для квечала, ростом не меньше шести футов, худой, с узкими покатыми плечами. У него были черные глаза, а улыбка казалась знакомой.

Худой, подумал Калеб, такой худой, что почти видны кости черепа высокого мужчины.

Копил стоял рядом со столом, рядом с алтарем, положив кости пальцев на залитое кровью стекло. У него были узкие покатые плечи, и улыбка его не изменилась.

— Восемьдесят лет, — предположил Калеб.

— Больше.

— Как его звали?

— Тимас.

— Мне жаль.

— Они забрали его для жертвоприношения Голодным Змеям. — Копил постучал по поверхности алтаря. — Он всё ещё здесь. По крайней мере, его часть. Две или три капли.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Мы все думаем, что мы на своей стороне, пока не приходит время объявлять войну.

Калеб отпустил картинку. Она взлетела и опустилась на стол рядом с Королём в Красном.

— Иди, — сказал Копил, и Калеб спустился в офисное здание, которое когда-то было храмом.

Огненное озеро переливалось красными, синими и оранжевыми бликами. Алаксик, погруженный в раздумья, следил за узорами и цветами, которые создавал жар.

Магма обдувала его лицо, высушивая пергаментную кожу.

— Я мог бы остаться здесь, — сказал он, — пока лава не превратит меня в пыль. Думаю, так было бы лучше.

— Тебе понравится на пенсии, — сказала женщина рядом с ним: Аллесандра, его терпеливая и преданная ученица, его жертва. — А может, и нет, но так будет лучше. Мы все заберем отсюда. Не волнуйся.

— Я шестьдесят лет только и делал, что волновался. — Старик убрал руки с перил и осторожно, словно его кости были сделаны из фарфора, засунул их в карманы. — Со времен Войны Богов. Со времен восстания Скиттерсиллов. Там лежит вся моя жизнь.

— Не волнуйся, — сказала она и сжала его плечо. — Мы закончим то, что начал ты.

Алаксик почувствовал ее силу и задумался о времени, расстоянии и о том, как колеса времени перемалывают великих в пыль.

Спокойный и тихий, он вышел из пещеры.

Стены галереи были увешаны змеями: гадюками и аспидами, кобрами с капюшоном, тонкими коралловыми змеями шириной с палец и анакондами с выпуклым брюхом. Извиваясь, они пожирали друг друга.

Калеб наблюдал за происходящим с близкого расстояния, его нос был в нескольких сантиметрах от колышущейся чешуи. Гремучая змея с ромбовидной пятнистой спиной пожирала садовую змею, а толстая плоскоголовая змея из джунглей южной части Кэт, в свою очередь, заглатывала хвост гремучей змеи. Уши Калеба наполнились шипением.

— Гротеск, — сказал он и поежился. — Не понимаю, что ты находишь в работах Сэм.

— Гротеск, — повторила Тео у него за спиной.

— Я так и сказал.

— Я не то имела в виду. Это название работы. "Городской гротеск".

— Теперь понятно, откуда оно взялось. Это отвратительно. — Гремучая змея извивалась, пытаясь вырваться из челюстей, которые пожирали её добычу.

— Это искусство. Если ты на это смотришь, значит, оно работает.

Калеб отвернулся.

Пол в галерее Тео был покрыт лакированным деревом, а высокие окна выходили на юг. На белых стенах висели работы Сэм: скрученные, бесчеловечные творения, скульптуры людей, пожирающих внутренности других людей, словно в каннибальской сети, барельефы городов, которых никогда не было и не будет. За три недели до открытия выставки, пока Тео болтала с меценатами, покупателями и благотворителями, Калеб двадцать минут смотрел на единственное, что, по его мнению, можно было назвать картиной: изображение двух переплетённых треугольников, написанное маслом на незаконченном холсте.

Эти треугольники преследовали его во сне еще десять дней. Они были такими огромными и в то же время такими маленькими, что он мог бы держать их в ладони. Во сне он падал в картину, и его душа вытягивалась тонкой нитью на грубом холсте. Вокруг него он слышал голоса других нитей, мужчин, женщин, детей, которые падали в бесконечность и кричали.

Тео сидела за маленьким столиком, на котором стояла открытая бутылка шампанского и пустой бокал Калеба. Она пила из своего бокала и улыбалась, глотая вино. Калеб налил еще и предложил Тео допить остатки, но она отказалась: