Чтение онлайн

Я покачал головой. Бедная Ласка. Представляю, что она пережила, когда этот полутораметровый ухажёр решил, что не отходить от неё ни на шаг — это романтично.

— Сизый, запомни одну вещь: женщины, что человеческие, что не очень, не любят, когда на них давят. Не любят, когда им не дают дышать. И уж точно не любят, когда за ними таскаются в кусты по делам.

— Но она же потом привыкла!

— Привыкла, — согласился я. — Как привыкают к мозоли. Сначала больно, потом терпимо, потом уже не замечаешь. Это не любовь, дружок. Это стокгольмский синдром.

— Чё за синдром?

— Неважно. Просто поверь, что мой способ работает лучше.

Сизый надулся. Перья на загривке встопорщились, клюв задрался к небу, и он топал рядом с таким оскорблённым видом, будто я только что плюнул ему в душу, растоптал его мечты и отобрал последнюю корочку хлеба.

Впрочем, молчал он недолго. Сизый вообще не умел молчать долго, так как это, похоже, противоречило его природе.

— Ладно, принял, — буркнул он наконец. — Твоя тактика, твои рамсы. Буду наблюдать.

— За чем?

— За вами, за кем ещё. Интересно же, чем закончится. — Он мечтательно закатил глаза. — Может, книжку потом напишу. «Ледяная ведьма и голый аристократ». Или «Любовь среди сосулек». Или вот: «Она морозила ему сердце, а он грел ей постель». Как думаешь, народу зайдёт?

— Думаю, тебе пора заткнуться.

— Понял, молчу.

Он продержался секунд восемь. Может, даже десять.

— А «Пламя и лёд: история страсти»? Хотя не, банально. О, придумал! «Пятьдесят оттенков инея»! Это же гениально, братан! Там можно такие сцены завернуть…

— Сизый.

— Молчу-молчу. — Пауза. — А «Холодное сердце, горячие ночи»?

Я хотел огрызнуться, но задумался. «Холодное сердце, горячие ночи»… а ведь неплохо. Цепляет. Хотя лично я бы назвал эту историю проще: «Как я проснулся голым в разрушенной бане и ни хрена не помню». Менее романтично, зато честно.

Эх… теперь у меня ещё и философствующий голубь с литературными амбициями. Где-то во вселенной точно сидит бог с извращённым чувством юмора и ржёт, глядя на мою жизнь.

Лавка Надежды показалась впереди, и я ускорил шаг. Пора было выяснить, какого хрена я натворил вчера ночью и почему кто-то считает, что я должен за это ответить.

Снаружи лавка выглядела неприметно. Низкое каменное здание с покосившейся вывеской «Травы и снадобья», маленькое окошко с мутным стеклом, дверь, которая явно знавала лучшие времена. Над входом болтался пучок засохшей полыни, и от него шёл резкий горьковатый запах.

— Братан, — Сизый с подозрением оглядел вывеску, — а она точно нормальная, эта твоя алхимичка? А то я слышал истории про травниц. Заманят, опоят, проснёшься без почек в канаве.

— Без почек ты в канаве не проснёшься. Ты вообще не проснёшься.

— Вот! Вот именно! Ты меня понял!

— Сизый, она вдова капитана гвардии, а не ведьма из детских сказок.

— Одно другому не мешает, — буркнул он, но потопал следом.

Колокольчик над дверью звякнул, когда я толкнул её плечом.

Запахи ударили в нос сразу, все вместе, будто кто-то открыл сотню банок одновременно. Терпкий, густой, живой аромат, в котором смешались мята и полынь, ромашка и чабрец, что-то горькое, что-то сладкое, что-то такое, от чего защипало в носу и заслезились глаза.

На полках теснились склянки всех форм и размеров, банки с притёртыми крышками, мешочки с вышитыми метками, пучки сушёных растений, развешанные под потолком как странные люстры. В углу булькал котёл, источая зеленоватый пар. В другом углу что-то тихо шкворчало на маленькой жаровне, и запах оттуда шёл такой, что хотелось одновременно чихнуть и сблевать.

— Ёпта, — выдохнул Сизый, замерев на пороге. — Тут можно сдохнуть, просто подышав.

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую! У меня нюх в сто раз лучше твоего! Для меня это как… как… — он поискал сравнение, — как башкой в бочку с дерьмом нырнуть!

— Тогда жди снаружи.

— Ну уж нет. Мало ли что тут с тобой сделают. Я должен быть рядом. Для свидетельских показаний.

Надежда стояла за прилавком, склонившись над массивной каменной ступкой. Что-то сосредоточенно перетирала, и мышцы на её руках перекатывались от усилия. При звуке колокольчика она подняла голову.

Тёмные круги под глазами. Глубокие, почти чёрные, как синяки после хорошей драки. Бледная кожа, потрескавшиеся губы, прядь волос прилипла к влажному лбу. Она не спала всю ночь, это было очевидно. И занималась чем-то, что выжало её досуха.

Марек сидел на табурете у стены. Прямой, собранный, с каменным лицом человека, который даже с похмелья, даже после бессонной ночи, даже на смертном одре не позволит себе расслабиться. Руки сложены на коленях, спина как доска. Только лёгкая зеленоватая бледность выдавала, что ему сейчас хреново. Очень хреново.

При моём появлении он поднялся и чуть наклонил голову.

— Наследник. Рад видеть вас в добром здравии.

Голос ровный, но я заметил, как он едва заметно поморщился от собственных слов. Похмелье — великий уравнитель. Даже железные капитаны гвардии не застрахованы.

— Марек. — Я кивнул в ответ. — В относительном здравии, если честно. Голова до сих пор гудит, память как дырявое решето, и кто-то грозится со мной разобраться вечером. Оставил записку и нож за пятьдесят золотых, видимо чтобы я проникся серьёзностью намерений.

Марек и Надежда переглянулись. Быстро, почти незаметно, но я уловил.

— Это ещё не всё, — продолжил я. — У меня в банях спит девочка на медведе. Живом медведе, если что. И бродит коза неизвестного происхождения. И я понятия не имею, откуда взялось и то, и другое, и третье.

Надежда отложила пестик и уставилась на меня.

— Девочка на медведе?

— Мария Тихонова. Свернулась калачиком на медвежьем боку и улыбается во сне, будто ей снится что-то очень хорошее.

Надежда побледнела. Потом покраснела. Потом схватилась за край прилавка так, что костяшки пальцев побелели.

— Мария? — её голос дрогнул. — Ты видел Марию? Она жива? С ней всё в порядке?

— Жива, здорова, дрыхнет без задних ног. А вот медведь под ней выглядит слегка озадаченным, но терпит. По-моему, он сам не понимает, как оказался в банях и почему на нём спит человеческий детёныш.