Чтение онлайн

Если дирижабли были малопригодны в схватках с себе подобными, то слишком неустойчивые немецкие «воздушные змеи» и слишком легкие японские самолеты тоже не могли переломить ход войны. Правда, чуть позже бразильцы сумели сконструировать аэроплан, чьи характеристики и размеры позволяли справиться с дирижаблем, но таких машин произвели всего три-четыре штуки. К тому же они действовали только в Южной Америке и пропали без следа к тому времени, когда всемирная волна банкротств положила конец массовому производству двигателей.

Третья особенность войны в воздухе состояла в том, что, причиняя массу разрушений, война не помогала склонить чашу весов ни в чью пользу. Ее уникальной чертой было то, что ни одна сторона не имела средств защиты от ударов возмездия. Во всех предыдущих сухопутных и морских войнах терпящая поражение сторона была не в силах совершить быстрый налет на территорию и систему коммуникаций противника. Война шла на фронте, а за линией фронта запасам и ресурсам победителя, его столице, городам и заводам, мирной жизни страны ничто не угрожало. В случае войны на море противники стремились уничтожить боевой флот друг друга, установить блокаду портов, захватить угольные причалы и гонялись за крейсерами, нападавшими на торговые суда. Но одно дело – заблокировать и взять под наблюдение береговую линию и другое – следить за всей территорией страны, ведь крейсера и каперы, требовавшие уйму времени на постройку, невозможно было упаковать, спрятать и тайком переправить из одного места в другое. Война в воздухе вынуждала более сильную сторону, даже если она разгромила воздушный флот более слабой стороны, следить за всей территорией противника, патрулировать ее либо разрушать все пункты, где тот мог создать новые и, возможно, еще более смертоносные машины. Как следствие, небеса буквально чернели от туч дирижаблей. Их требовалось выпускать тысячами штук, а аэронавтов готовить сотнями тысяч. Небольшой, еще не накачанный газом дирижабль можно было спрятать в железнодорожном депо, на деревенской улице или в лесу. Замаскировать аэроплан было еще проще.

Между тем в воздухе нет дорог, каналов или точек, о которых можно было бы сказать: «Если враг решит напасть на нашу столицу, он будет вынужден идти именно этим путем». В воздухе любой путь вел к любой цели.

Соответственно, войну невозможно было прекратить обычным способом. А, превосходя Б в численности и боевой мощи, держит тысячу воздушных кораблей над столицей Б, угрожая разбомбить ее, если Б не признает поражение. Б отвечает по беспроволочному телеграфу, что его рейдерские дирижабли в данную минуту бомбят главный промышленный город А. А объявляет рейдеров Б пиратами и так далее, бомбит столицу Б и начинает охоту на дирижабли Б, в то время как Б в благородном негодовании и героическом упорстве приступает к созданию среди руин новых воздушных кораблей и бомб, предназначенных для разгрома А. Война волей-неволей выливается во всеобщую партизанщину, неизбежно втягивая в свою орбиту гражданских лиц, их жилища и весь механизм общественной жизни.

Эти аспекты войны в воздухе застали человечество врасплох. О смягчении тяжести последствий никто заранее не подумал. Будь люди прозорливее, мировые лидеры созвали бы всеобщую мирную конференцию еще в 1900 году. Увы, технический прогресс опережал интеллектуальное развитие и социальную организацию, и мир с его нелепыми старыми флагами, дурацкими бессодержательными национальными традициями, ничтожной прессой и еще более ничтожными страстишками и имперскими замашками, низменной погоней за наживой, привычным двуличием и пошлостью, расовыми измышлениями и конфликтами был захвачен врасплох. Однажды начавшуюся войну ничто не могло остановить. Хлипкая ткань кредитных обязательств, лишенная всякого предвидения, связывавшая миллионы людей узами взаимной экономической зависимости и никем толком не понятая, расползлась под влиянием паники. Дирижабли сбрасывали бомбы, уничтожая любую надежду на организованный протест. В низах повсюду царила экономическая разруха, голодали рабочие, вспыхивали мятежи и общественные беспорядки. Последние остатки путеводного разума у народов испарились под напором эмоционального напряжения. Все сохранившиеся газеты и документы этого периода рассказывают одну и ту же историю о городах и поселках, страдающих от нехватки продовольствия, об улицах, запруженных голодающими безработными, о кризисах администрации и осадных положениях, временных правительствах и советах обороны, а в случае Индии и Египта – о повстанческих комитетах. Все они вооружали население, создавали новые батареи, рыли новые орудийные окопы и спешно налаживали производство дирижаблей и аэропланов.

Наступил крах эпохи, коллапс цивилизации, доверившейся машинам и погубленной машинами. Но если крушение прежних великих цивилизаций, например Древнего Рима, тянулось веками и переходило из одной фазы в другую, напоминая постепенное угасание и смерть старика, то современный крах был сродни гибели под колесами поезда или автомобиля: один молниеносный сокрушительный удар – и немедленная смерть.

Первые битвы воздушной войны, несомненно, следовали древним целям морских сражений – выявить диспозицию вражеского флота и уничтожить его. Можно вспомнить битву за Бернский Оберланд, когда итальянские и французские дирижабли намеревались зайти с фланга на парк во Франконии, но получили отпор от экспериментальной швейцарской эскадрильи, которой в течение дня подоспели на помощь немецкие воздушные корабли, или столкновение английских аэропланов Уинтерхауза-Данна с тремя невезучими немецкими дирижаблями.

Затем последовало побоище в Северной Индии, когда весь состав англо-индийского воздушного флота был рассеян и поодиночке уничтожен в ходе неравного трехдневного сражения.

Одновременно с ним началась колоссальная Ниагарская битва между немцами и азиатами, названная так в соответствии с главным направлением удара азиатской армады. Постепенно сражение перешло в разрозненные ожесточенные, героические стычки над половиной континента. Уцелевшие в битве немецкие дирижабли спустились на землю и сдались американцам, после чего экипажи на них поменяли и отправили вести серию столкновений между американцами, полными свирепой решимости уничтожить врага, и азиатской армией вторжения, получавшей постоянные подкрепления с захваченного тихоокеанского побережья и располагавшей громадным флотом. С первого дня битва за Америку шла с непримиримым ожесточением. Никто не просил пощады и не брал пленных. Американцы, проявляя бешеную, неподражаемую энергию, создавали и запускали один дирижабль за другим, которые гибли в боях с азиатскими ордами. Все остальное было подчинено нуждам войны, с мыслью о ней жило и умирало гражданское население. Но вскоре, о чем я еще расскажу, представители белой расы нашли способ победить азиатских самураев. Им стал самолет Баттериджа.

Азиатское вторжение в Америку полностью затмило германо-американский конфликт, который попросту исчез из анналов истории. Начавшись ничем не оправданной бойней, он, казалось бы, предвещал колоссальную трагедию. После разрушения Нью-Йорка вся Америка поднялась как один в решимости погибнуть тысячу раз подряд, но не сдаться немцам. Немцы, решив во что бы то ни стало подчинить своей воле американцев и выполнить план кронпринца, захватили Ниагару, чтобы воспользоваться мощными электростанциями, и очистили от местного населения окрестности до самого Буффало, превратив их в безлюдную пустыню. Как только в войну вступили Великобритания и Франция, немцы также разорили территорию Канады на десять миль вглубь от границы. Они начали перевозить материалы и людей с транспортных судов у Восточного побережья, снуя туда-сюда словно пчелы, несущие мед в ульи. В этот момент появились азиатские отряды; два воздушных флота Востока и Запада сошлись в битве у Ниагары, выявившей главный вопрос войны.

Одна из ярких особенностей первого периода войны в воздухе состояла в полной секретности, окружавшей подготовку воздушных флотов. Каждая из сторон имела очень смутное представление о чужих замыслах и ради соблюдения тайны ограничивала даже собственные эксперименты. Ни один из создателей воздушных кораблей и аэропланов не имел четкого представления о том, с чем придется столкнуться его детищу. Многие вообще считали, что никаких боев в воздухе не придется вести, и создавали новые устройства исключительно для бомбометания. Так думали и немцы. Единственным оружием против другого дирижабля на кораблях немецкого флота был установленный на носу пулемет. И только после боев над Нью-Йорком личному составу выдали винтовки с разрывными пулями. В теории борьбу в воздухе должны были вести «воздушные змеи». Их нарекли воздушными торпедными катерами; авиаторам полагалось подлетать к противнику и сбрасывать на него бомбу сверху. На практике эти колымаги были страшно неустойчивы. Из рейда на корабль-матку возвращалось не более трети машин, остальные либо разбивались, либо совершали вынужденную посадку.

Объединенный японско-китайский флот точно так же состоял из дирижаблей и летательных аппаратов тяжелее воздуха, однако азиатские модели сильно отличались от немецких, став ярким примером того, насколько успешно великие народы Азии усовершенствовали европейские методы научных исследований практически в каждой области. Тон среди азиатских ученых задавал Мохини К. Чаттерджи, политический беженец, ранее служивший в англо-индийском воздухоплавательном парке в Лахоре.

Немецкий дирижабль был похож на рыбину с тупой головой. Азиатский тоже смахивал на рыбу, однако не столько на треску или бычка, сколько на ската или камбалу. Низ был широким и плоским, без иллюминаторов или каких-либо отверстий, за исключением расположенных вдоль осевой линии люков. Там же находились каюты с небольшим командным мостиком наверху. Газовые камеры придавали конструкции сходство с цыганской кибиткой, правда гораздо более плоской. Немецкий дирижабль, по сути, представлял собой надутый газом управляемый шар легче воздуха. Азиатский был лишь немного легче воздуха и скользил по небу с более высокой скоростью, зато был значительно менее устойчив. На носу и корме было установлено по пулемету. Кормовой пулемет большего калибра стрелял зажигательными боеприпасами, к тому же с обоих боков имелись верхние и нижние сетки для винтовочных команд. Каким бы легким это вооружение ни казалось в сравнении даже с самой маленькой канонеркой, азиатские дирижабли превосходили громоздкие немецкие корабли как в боевой мощи, так и в скорости. В бою они заходили немцам в тыл или поднимались над ними. Они даже умудрялись проскакивать под брюхом немецких кораблей, стараясь не подставляться под бомболюки, а едва обгоняли противника, тут же открывали огонь из кормового пулемета, начиняя газовые камеры немцев разрывными пулями.

Однако истинная сила азиатов заключалась не в дирижаблях, а в аэропланах. До появления самолета Баттериджа они, несомненно, были наиболее эффективными летательными аппаратами тяжелее воздуха во всем мире. Их изобрел один японский художник, отчего азиатские аэропланы резко отличались по внешнему виду от угловатых немецких «змеев». У них имелись причудливо закругленные гибкие крылья, больше всего напоминавшие загнутые крылья бабочки, но сделанные из материала наподобие целлулоида и ярко раскрашенного шелка, а также длинный хвост, как у колибри. В передней части крыльев были прикреплены крюки, похожие на когти летучей мыши, которыми аэроплан мог зацепиться за оболочку вражеского дирижабля и, повиснув на ней, разорвать стенки газовой камеры. Место пилота находилось между крыльями над поперечно расположенным двигателем внутреннего сгорания, мало чем отличавшимся от тех, которые в то время ставили на мотоциклы. Пилот, как и в самолете Баттериджа, сидел как бы верхом в седле и помимо винтовки, стреляющей разрывными пулями, был вооружен обоюдоострым двуручным мечом.

Теперь у нас есть возможность определить и сравнить особенности американских и немецких аэропланов и дирижаблей, однако участникам невероятно хаотического сражения над великими американскими озерами эти факты были практически неизвестны.

Каждая из сторон ринулась в бой, не ведая, с чем столкнется, находясь в необычных условиях, вооруженная устройствами, способными преподносить крайне неприятные сюрпризы даже без воздействия противника. Как и в морских сражениях броненосцев прошлого века, все оперативные планы и тактические построения, стоило боевым действиям начаться, рассыпались в прах. Капитану каждого корабля приходилось полагаться только на личную инициативу и смекалку. То, что одного подстегивало, другого обращало в бегство и приводило в отчаяние. Можно уверенно сказать, что битва при Ниагаре, как и битва при Лиссе, представляла собой не одну сплошную драку, а череду маленьких стычек.