Чтение онлайн

Наконец, нас вводят в зал заседаний. Пространство огромное, нарочито просторное, чтобы внушить посетителю чувство собственной незначительности. Воздух ледяной, искусственно кондиционированный. В центре громадный овал полированного до зеркального блеска черного стола, в котором уродливо искажаются потолочные светильники. За ним панорамное окно во всю стену, открывающее вид на сияющие небоскребы Вельдиса. Этот вид должен был символизировать их власть, их контроль. Сейчас он выглядел как мишень.

За столом уже сидят они.

Вице-президент Грейсон. Человек с невыразительным, бледным лицом бухгалтера, на котором годы политических игр не оставили ни одной искренней морщины, лишь сетку мелких, расчетливых складок. Но глаза... Глаза — холодные, желтоватые, с вертикальными зрачками удава, который замер в засаде и лишь ждет момента, чтобы удушить добычу. Он сидит с идеально прямой спиной, его пальцы сложены перед ним.

Рядом с ним двое советников. Мужчина и женщина, подобранные, по принципу максимальной неотличимости. Одинаковые строгие костюмы, одинаково отстраненные, почти стеклянные выражения лиц, за которыми прячется хорошо отрепетированный страх.

И, наконец, военный. Генерал с грудью, увешанной орденами, которые должно быть свидетельствуют о его доблести. Его лицо грубое, обветренное, а взгляд пытается просверлить меня насквозь, ища слабость, которую можно было бы сокрушить привычной ему силой. Он не понимает, что имеет дело не с вражеским генералом, а с силой природы. И против урагана его ордена и сабли бесполезны.

— Господин Рэвенкрофт, — Грейсон не встает, лишь указывает на два стула напротив. — Мистер Эрскен. Рады, что вы нашли время для конструктивного диалога.

Я медленно опускаюсь в кресло, чувствуя, как тени в углу комнаты шевелятся от моего раздражения. Эрскен занимает место рядом, его поза расслаблена, но глаза сканируют присутствующих, словно камера.

— Давайте опустим светские условности, Грейсон, — говорю я, не отводя от него взгляда. — У нас с вами общая проблема. Вернее, была. Инквизиция. Вы годами закрывали глаза на их методы, пока это было выгодно. Теперь их нет. Что предлагаете вместо этого карточного домика?

Грейсон складывает пальцы домиком.

— Положение, конечно, крайне неприятное. Массовые беспорядки, подорванное доверие к институтам власти… Ваша… возлюбленная, мистер Рэвенкрофт, является центральной фигурой в этом кризисе. Её обвиняют в убийстве высокопоставленного инквизитора.

— В убийстве палача, — поправляю я его, и мой голос становится тише, а оттого опаснее. — Который вырезал женщин и детей в Мортвене. Спросите у выживших. Если найдете.

— Закон есть закон, — вступает военный, генерал. — Она совершила преступление.

Коул мягко кашляет, привлекая внимание.

— Генерал, с юридической точки зрения, её действия можно трактовать как самооборону при предотвращении преступления против личности. У нас есть показания, архивные данные… Мы можем устроить очень громкий и очень грязный процесс. Для всех.

Грейсон отводит взгляд генерала почти незаметным жестом.

— Мы не хотим грязи. Мы хотим стабильности. Поэтому правительство готово пойти навстречу. Мы готовы объявить о недействительности всех обвинений против мисс Эллендар в обмен на… гарантии.

— Какие гарантии? — Спрашиваю я, уже зная ответ.

— «Солнечный Сплав» передает правительству полные чертежи и патенты на технологии магических артефактов, в частности, на проект «Голиаф». И… вы распускаете свою частную армию. Тех, кого вы называете своими «верными». Нам не нужны неуправляемые вооруженные формирования на территории государства.

Я медленно откидываюсь на спинку кресла. Ловушка захлопнулась. Они хотят разоружить меня. Сначала технологиями, потом силой. Оставить счастливым семьянином в его замке, пока они приберут к рукам всё, что я построил.

Воздух в комнате начинает меняться. Он не становится холоднее или горячее. Он становится… гуще. Тяжелее. Свет от люминесцентных ламп меркнет, будто его поглощает сама материя.

— Вы ошибаетесь, Грейсон, — мой голос теряет последние следы чего-либо человеческого. Он рождается не в моих легких, а где-то в глубине, в той пустоте, что я ношу внутри. Он звучит как скрежет каменных плит, сдвигающихся в древней гробнице, как шепот, доносящийся из-под толщи вековой земли. Я чувствую, как он резонирует не в ушах, а прямо в костях у этих людей. — Вы думаете, это переговоры. Вы думаете, у вас есть рычаги.

И тогда я отпускаю поводья. Всего на миллиметр. Но этого достаточно.

Тени оживают.

Это не метафора. Я чувствую их, как чувствую собственные пальцы. Они не просто сгущаются — они отслаиваются от углов, отрываясь от поверхностей с тихим, влажным звуком, похожим на отдирание струпа от живой плоти. Они не просто черные. Они — отрицание цвета, поглотители света. Они стекают по стенам густыми, тягучими каплями, сливаясь в потоки, в целые реки тьмы. Я направляю их взглядом. Они ползут по полу, и там, где они проходят, полированный мрамор тускнеет, превращаясь в пористую, мертвую субстанцию, похожую на вулканический пепел. Они поднимаются вверх, и белоснежные стены мгновенно чернеют, покрываясь паутиной пульсирующих, словно живых, прожилок.

Но главное оружие — не тьма. А холод. Я выпускаю его изнутри себя. Это не отсутствие тепла. Это активная, пожирающая сила. Ледяное дыхание абсолютного нуля, которое высасывает не просто тепло, а саму жизнь, надежду, саму мысль. Я чувствую, как он проникает сквозь их дорогие костюмы, обжигает кожу, достигает костей, заставляя их стучать в конвульсивной дрожи.

Я смотрю на стеклянную стену за спиной Грейсона и мысленно касаюсь её. Изнутри, будто по венам, расползается чернота, густая и непрозрачная, как черная кровь. Вид на их город — этот символ их могущества — исчезает, словно его никогда и не было. За три секунды комната погружается в абсолютную, беззвездную тьму. Не в ночь. В ничто. В то, что было до начала времен.

Я не просто слышу их страх. Я ощущаю его на вкус — горький, медный привкус паники. Слышу, как у одного из советников костяшки пальцев белеют от судорожной хватки за подлокотник кресла. Слышу, как у генерала срывается низкое, животное ругательство, полное беспомощной ярости и того первобытного ужаса, что стирает все годы дрессировки. Я чувствую, как их сердца колотятся в грудных клетках, как перепуганные птицы, пытающиеся вырваться из ледяной ловушки.

Я не делаю ничего. Просто сижу и позволяю им прочувствовать это до конца. Позволяю осознать, что пол под их ногами — лишь иллюзия, которую я могу в любой миг обратить в бездну. Что стены, к которым они инстинктивно жмутся, могут стать их саваном. Что воздух, который они с хрипом втягивают в легкие, густой и ледяной, больше им не принадлежит. Вся их реальность — хрупкая скорлупка. И я могу раздавить её одной лишь мыслью.