Чтение онлайн

Этот первый в ее жизни поцелуй оглушил сильнее, чем грохот разрывов, вызвал какую-то дрожь тела.

Изумленный Самохин громко крякнул, должно быть, не только видеть, но и слышать, чтобы целовались под убойным огнем, за три войны ему не приходилось.

– Что, Самохин?
– Лейтенант приподнялся и крикнул другим бойцам: Отходить!

– Ну да... Чего ж, - бормотал Самохин.
– Да как?

Ты, лейтенант, как?

– Отходите! Быстрее, черт бы вас драл!
– округляя глаза, выкрикнул Еськин.
– Раненые там. Я прикрою! Что ты, Галицына, будто курица мокрая, дрожишь?

Если бы она знала, что и у него это был первый в жизни поцелуй, если бы знала, как дрогнуло у него сердце, когда в первый раз увидел ее, а затем по ночам грезил, что возьмет в ладони ее щеки, приблизит к своим губам, и как ругал себя потом, сознавая несбыточность, невозможность этого слишком красивая девушка и подполковник ее красив, умен, не чета заурядному лейтенанту да еще полукалеке; если бы она знала, какая тоскливая боль в этот миг жгла его, - на култышке, с разбитым протезом, не пробежать и сотни метров, поэтому часы жизни сочтены и умирать надо здесь, - то поняла бы грубость и жестокие нотки еУо тона. Но знать всего этого она не могла.

– Давай, милая. Чего ж!
– тянул ее Самохин.
– Приказано ведь.

Они пробежали за кусты, туда, где уже собирались другие бойцы. Фуры с ранеными еще не уехали, но ездовые уже высвободили лошадей.

У дерева на боку лежала Наташа, согнув колени, точно захотела поспать, а рука ее как-то неестественно была откинута.

– Наташка! Что?
– тормошила ее Лена.

Марго тоже присела рядом, заглядывая в лицо Наташе.

– Быстрей, быстрей, - говорил Самохин - Чего уж.

Мертвая аль нет - клади ее на повозку.

И вместе с Родиновым он поднял ее тело, уложил возле раненого бойца.

– Гони!

Ездовые хлестнули лошадей. Обе повозки умчались по лесной дороге.

Где-то совсем рядом затрещали немецкие автоматы.

Короткими очередями стал бить пулемет Еськина.

И вдоль траншей уже двигались немецкие бронетранспортеры.

Огнеметные струи, как плавка из мартена, лились вниз, и земля набухла ревущим пламенем.

Отходили напрямик, через лес. Позади утихала стрельба.

В стороне, над лесом, шел бой истребителей. Десятка три самолетов располосовали небо дымом и бешено крутились, завывая моторами, часто хлопая пушками.

В той же стороне перекатывалась и гулкая артиллерийская пальба.

– Стой!
– приказал Самохин.
– А ну сосчитайсь!

Много ль нас?

Тринадцать ополченцев собрались вокруг него, дыша, как загнанные лошади. Выбившиеся из-под каски пепельные волосы Лены стали грязно-бурыми от копоти, шинель испятнана чужой кровью, а у рта появилась новая суровая и горькая, как у старой женщины, складка.

– В окружении мы?.. А?
– спросил один боец.
– И лейтенант не догнал...

– Хватя скулить!
– прикрикнул Самохин.
– А лейтенанта до конца жизни поминай. Никто б не ушел.
– И, обращаясь к Леночке, добавил: - Ну-к, милая, затяни рану тряпицей.

Лишь теперь все заметили, что с руки его капает кровь. У кого-то нашелся бинт, ему вспороли рукав.

Леночка стала торопливо перевязывать сквозную рану чуть ниже локтя. Глядя на его жилистую, обросшую седым волосом руку, Марго почему-то вспомнила, как Самохин и другие ополченцы из старых солдат на рассвете переодевали чистое белье. И Захаркин еще подсмеивался над ними, советовал оставить кальсоны про запас.

– Будто войны разные, а смерть да раны одинаковые, - говорил Самохин, качая головой, не то от боли, не то удивляясь этому.
– В прошлую войну мне чудок Другую руку не отбило.

Натянув рукав, он прибавил:

– Теперь слушай мою команду...

И без лишних слов, как-то само собой все признали теперь его право командовать, словно старый солдат один знал, что делать, куда идти.

За час они миновали поле с высокой, присыпанной снегом жнивой, деревню, где не осталось людей, а только валялись убитые коровы, затем едва не наткнулись в логу на ползущие танки и вышли к другому лесу.

На опушке здесь стояли разбитые зенитная пушка и колесный трактор. Немного дальше горели четыре танка. Около зенитки лежали убитые артиллеристы и человек в гражданской промасленной фуфайке. Должно быть, на этом колхозном тракторе зенитчики перетаскивали орудие, увидели танки и приняли бой.

– Вишь ты, - сказал Самохин.
– Могли б в лес податься, а не ушли.

Он передал художнику почтовую сумку:

– Глянь-ка письма. Может, кому из нас есть?

Тот молча вытащил конверты и стал называть фамилии. Когда не отзывались, укладывал письма назад в сумку.

– И вам, - сказал он, передавая треугольник Марго.

Это было письмо из дому. Она тут же развернула конверт. Нянька писала ей, чтоб не промочила ноги, чтоб не пила холодной воды и пуще всего остерегалась случайных знакомых, а то вот один лейтенант походил неделю к соседке, да теперь исчез "без вести", как эта соседка говорит. Несколько фраз были вымараны черной тушью цензуры. Почему-то осталось слово "рынок"... Кроме того, нянька сообщала, что есть письмо от отца и что на какой-то Яве он купил ей легонькие, "как воздух", туфельки, поэтому скорее надо возвращаться домой.

Она улыбнулась и глянула на свои тяжелые, заскорузлые сапоги. Еще нянька писала, что Машенька здорова...

– Едет кто-то... Едет!
– заволновались ополченцы.

По дороге, вдоль опушки леса, ехали пять конников.

– Немцы так не ездят, - определил Самохин.
– И в полушубках они... Конная разведка, может?

Всадники тоже увидели их. Подъехав ближе, один крикнул:

– Что за войско?

Лошадь его перебирала тонкими ногами, косила фиолетовый глаз на бойцов с черными лицами, в прожженных шинелях, исцарапанных касках.

– Свои, братцы!
– ответил Самохин.

– Драпанули, что ли?

– Это как драпанули?!
– возмутился Самохин.
– Ты что? Отходим...

– Если редьку апельсином назовешь, то слаще не будет, - засмеялся разведчик.
– Танки противника видели?

– Да по лужку семь танков идут.

– Семь?
– переспросил разведчик - Ну хрен с ними. Шашки тупить не будем, а, ребята?

– Не будем, - смеялись другие всадники.
– Оставим пушкарям. Зачем хлеб отнимать?

– А вы шагайте прямо через этот лес! Там и кухня.