Чтение онлайн

– Что ты вообще думаешь?
– спросил Густав.
– Как нам быть?

Лемке приподнялся и одернул шинель.

– Смею доложить, господин унтер-офицер, я пытаюсь воздерживаться от собственных суждений, чтобы добиться невозмутимости. Кто имеет суждение о том, что хорошо и что плохо, неизменно стремится к тому, что хорошо, и здесь нередко ошибается. А потом труднее всего бывает увидеть собственные ошибки.

– Давно я не видел такого законченного кретина, - расхохотался Бауэр.

– Вот, господин унтер-офицер, - прибавил Лемке, - из моей речи и остолопу будет ясно, что лучше, когда за нас думает фюрер.

Танкист замер с открытым ртом, и глаза его пожелтели от бешенства.

– Ладно, - сказал Густав.
– Оставайтесь здесь. Я поползу...

Через раскоп он пробрался в естественную канавку.

Невысокая жесткая трава росла по бокам, а на дне скопилась вязкая грязь. Эта грязь тяжелыми пластами липла к шинели. Он полз медленно, затем, точно комок, свалился в глубокую воронку.

– А-а!.. Это вы, Зиг, - окликнул его лейтенант Штраус.
– Можно подумать, что хотите собрать всю русскую землю... Сколько людей еще там?

– Настрое, - доложил Густав.

– Отлично!
– проговорил лейтенант.
– Как только будет возможно, нас заменят. А пока стоять до конца.

Лейтенант Франц Штраус, недавно прибывший двадцатилетний командир одной из рот, с живым блеском темных глаз и розовыми щеками, сидел на русской шинели. Светлые волосы под козырьком фуражки прилипли к его запачканному пороховой копотью лбу. Когда он умолкал, тонкие губы сжимались в прямую линию. В нем как-то неестественно сочетались холодная пунктуальность и темперамент южанина.

Воронка была на краю отлогой лощины. Два пулемета здесь установили так, чтобы стрелять и по траншее и по высоткам. Еще один пулемет оставался в резерве. Пулеметчик смазывал затвор. Незнакомый Густаву ефрейтор, держа руками свою забинтованную у колена в разрезанной, окровавленной штанине ногу, тихонько постанывал. Щеки его, землисто-серые, напряглись, мелко дрожали. Рядом с воронкой солдаты копали окоп.

– Холодная земля, - пробормотал один из них.
– У меня ревматизм. Дома горячим песком отогревался Теперь скрючит ноги.

– А ты русские пули лови горяченькими, - посоветовал ему другой.

– Поймай сам ее, - буркнул тот.
– Своим дурацким лбом...

Ниже, в лощине, стояла русская кухня, валялись ящики от снарядов, лежали убитые: кто на носилках, кто прямо на земле. Видимо, русские сюда перетаскивали раненых с высоток, и Штраус распорядился добить всех.

"Необходимость войны, - подумал Зиг.
– Но если русские атакуют и увидят это... Надо стоять до конца".

– Мы узнали, - говорил лейтенант Штраус, - что на гребне засели лишенные званий русские офицеры Представляете, Зиг? Это хорошая шутка. Я думаю, они теперь ждут момента, чтобы сдаться в плен...

– Господина лейтенанта к аппарату, - сказал радист.
– Просит "Гамбург".

"Гамбург" был позывной командира полка.

– "Девятый" слушает!
– бодро крикнул в микрофон Штраус.
– Да, да... Совершенно верно! Там, где ступила нога германского солдата, земля навечно принадлежит ему... Благодарю!

С неба к земле точно натекали упругие тени, ложились на мертвецов, на снег и густели. Крайний мертвец лежал совсем близко: черные волосы его слиплись от крови, раскосые монгольские глаза открыты и губы искривлены, точно он злобно усмехался.

За русскими траншеями тремя огненными шарами горели кроны сосен, подожженные минами. В этом было что-то языческое, непонятное. Густав почему-то вспомнил, что язычники хоронили убитых при свете трех огней. Он удивился еще тому, как незаметно прошло много времени и наступают сумерки. В бою не замечают минут, даже часов - все измеряется лишь жизнью и смертью.

Кончив разговор, покрасневший от возбуждения и довольный Штраус обернулся к Густаву:

– Итак, ночью мышеловка захлопнется. Полковник говорит, что мы ближе всех к Москве. Я буду ходатайствовать, Зиг, чтобы вам присвоили офицерский чин.

А сейчас за дело! И помните: мы созданы из немецкого железа.

Эта фраза была из памятки, написанной Гитлером, которую солдаты обязаны знать наизусть, как молитву: "...Ты должен только действовать, ничего не бояться, ты, немецкий солдат, неуязвим. Нет нервов, сердца, жалости, ты сделан из немецкого железа. После войны ты опять обретешь новую душу, ясное сердце - для детей своих, для жены, для великой Германии. Уничтожь в себе жалость и сострадание. Завтра перед тобой на коленях будет стоять весь мир".

XXIV

Штраус привстал, чтобы оглядеться, и тут же, громко вскрикнув, повалился, схватившись за плечо рукой.

От гребня высотки долетел слабый хлопок.

Радист и пулеметчик бросились к лейтенанту. Штраус мычал, на щеках его каплями выступил пот. Но рана оказалась пустяковой, легкая царапина и синяк.

Увидев это, Штраус начал ругаться, затем велел достать из его сумки бутылку коньяку, хорошо промыть царапину. Коньяк был французский, и Зиг подумал, что, вероятно, на эту бутылку держал тогда пари лейтенант Гофман.

– Негодяи, только мундир попортили. Эти олухи ничего не умеют делать хорошо. Сегодня мы задержались оттого, что их, вероятно, раз в тридцать больше Их стадами нагнали сюда. Очень хорошо! Перебьем здесь, и хлопот меньше.

Желал убедиться еще, как действует рука, он сам лег за пулемет, выпустил длинную, неэкономную очередь по траншее. Гильзы, отброшенные пулеметом, сыпались на Зига, одна задела, обожгла запястье. Радист уже передал команду минометным батареям. И гребень холма оплывал в дымных разрывах.

– Пусть молотят как следует, - говорил Штраус.
– Нечего жалеть заряды... Слушайте приказ, унтер-офицер. Возьмите пулемет и отправляйтесь назад. Вы должны прикрыть мой левый фланг... Ну и глоток коньяку, чтобы согреться.

Обратно Густав добрался быстрее.

Лемке успел откопать ступени, а танкист, надев его каску, глядел в сторону холма.

– Что-то затевают иваны, - доложил он.

– Нам приказано быть здесь, - сказал Густав.

Учуяв запах коньяка, Лемке выразительно задвигал носом. Пулеметчик, вслед за Густавом спустившись в яму, начал торопливо устанавливать MG [MG - немецкий тяжелый пулемет.].