Чтение онлайн

Его сопровождал незнакомый лейтенант с толстым лицом, кудрявыми баками на щеках и с фотоаппаратом на груди. Увидев Захаркина, комиссар, щуря веселые глаза, спросил:

– Ну, ягодки-маслинки, побил вчера супостата?

– Было.

Когда Захаркин смеялся, то его веснушчатое лицо излучало отчаянную радость.

– Вроде Кутузова, - улыбнулся Чибисов.
– И тот с одним глазом, а Наполеона бил... Только вчера еще передовые отряды фон Бока дрались...

– Да сообразили уже, - ответил Захаркин, поглядывая на лейтенанта, который в этот момент фотографировал немецкие танки.

Чибисов подошел к землянке, возле которой умывались девушки, насыпая в ладони друг другу снег из котелка.

– Знаю, знаю про Светлову, - сказал он.
– Ее в госпиталь увезли. Жива будет. А вас при первой же оказии отправлю в штаб.

– За что?
– спросила Леночка.

– Как за что?
– лицо Чибисова приобрело сердитое выражение, и усы, будто окантованные желтизной, грозно задвигались.
– Это что еще! Приказ!.. В штабе люди нужны. С корреспондентом и уйдете.

Захаркин довольно жмурил единственный глаз. А незнакомый лейтенант, успевший сфотографировать подбитый танк, разглядывал девушек с затаенным интересом.

– Не разговаривать!
– добавил Чибисов, хотя никто и не пытался говорить.
– Захаркин, где твои бронебойщики? Корреспондент бронебойщиками интересуется.

– А вот, рядом, - Захаркин указал лейтенанту ячейку, где с противотанковым ружьем возились Краснушкин и Родинов.

– Так вы это... побеседуйте, - сказал Чибисов лейтенанту.
– Я до командира роты.

Стараясь не глядеть на девушек, как бы опасаясь, что вся строгость его иссякнет, он торопливо повернулся, зашагал назад. Захаркин весело хмыкнул и побежал следом.

– Ну, вредина, - сказала Наташа.
– Это Захаркин подговорил, чтобы нас отправили.

В соседней ячейке, наполовину завалившейся, где были Родинов и Краснушкин, а около стоял подбитый танк, лейтенант уже записывал что-то.

– Это просто, - говорил Родинов.
– Идут они. а мы сидим...

– Ясно, - произнес лейтенант, - Сколько за день фашистов истребили? Десять, двадцать?

– Посчитать как-то не сообразили. Виноват.

– Запишем... Ну а танк?

– Танк большой. В него целить - одно удовольствие. Едет, знаете ли, а мы щелк...

– И к самой траншее подпустили?
– глядя на нижний люк танка, из которого свесилась рука мертвого немца в зеленой перчатке, спросил журналист.

– Если вдалеке сгорит, никакого проку. А тут и горючее на коптилки взяли, кое-какой харч нам доставили, ну и крыша от бомб.

– Интересно!
– засмеялся лейтенант. Он сдвинул карандашом фуражку на затылок и начал быстро писать. Видимо, захваченный радостью, что получится удачный очерк, такой, как и нужен для воспитания героизма, с деталями русской смекалки, возбужденный тем, что находится в боевой линии, где под ногами опаленные гильзы, а за бруствером на исчерненном снегу трупы врагов, он и не подметил скрытой издевки, не подметил, как другой бронебойщик, перетирая тряпкой крупные, в ладонь, патроны, ухмыляется и качает головой.

– Очерк будет называться "Под гусеницами танка", - сказал корреспондент.
– Я вам специально перешлю газету.

– Вы из Москвы?
– спросила Наташа.

– Да, да, - отозвался лейтенант.
– Ночью выехал

– Как там?

– Москва стоит, - бодро сказал он.
– Тоже воевали, девушки?

– Мы испугались, - серьезно ответила Лена.

– А-а, - скучным голосом, но игриво поводя карими глазами, протянул тот.
– Ну, еще увидимся... Вас я потом сфотографирую.

Сунув блокнот в карман, он ушел, покачивая массивным торсом, догонять Чибисова.

– Откровенность и тут не вознаграждается, - усмехнулся Краснушкин.
– А вы, старая перечница, зачем говорили ерунду? Напишет ведь.

– Что я мог еще сказать?
– возразил Родинов.
– Что пропотел, как в бане, и что хотелось маму звать в шестьдесят лет? Этого словами не расскажешь. А ерунды всегда пишут много .. Что-то Кузьмич запаздывает Раскис, видно, старик. У меня вот сало есть. Между прочим, тут я не врал. Захаркин его ночью из танка достал и с нами поделился. Отличное сало, русское Не побрезгуете?

Он придвинул котелок, в котором лежал кусок розоватого сала.

– Не побрезгуем, - сказала Леночка.
– Есть хочется...

– Зажарим по-охотничьи... с дымком, - говорил Родинов, отрезая шпик тонкими ломтями и протыкая их заранее наструганными щепками. Спичкой он зажег эти щепки. Сало трещало, аппетитно румянилось, впитывало дым.

– И на хлеб его сразу... горяченькое, - советовал художник.

– Да, красавицы, - начал опять Родинов, - сколько я жил, а не перестаю удивляться людям.

– Какие мы красавицы?
– ответила Марго.
– Вот Симочка... это да. Будь я мужчиной, только Симочку и любила. Честное слово!

– Она такая чистая душой, - поддержала ее Наташа, - как в романах бывают.

Архитектор лишь криво усмехнулся. Зная прежние высказывания девушек о Симе, он, видно, не мог уяснить, что женская непоследовательность хранит больше искренности, нежели все их рассудочные выводы.

– В романах?
– задумчиво улыбнулся художник.
– А представьте, что Эмму Бовари, например... такой, как ее создал месье Флобер, доставили в окопы и под командование нашего сержанта. Много бы валерьянки понадобилось... Это к чему?.. Ходил я по молодости к Льву Толстому в Ясную Поляну и наблюдал. Видел, как Софья Андреевна под каблуком его держит. Асам он был нрава горячего. Тогда и понял, откуда непротивление злу насилием явилось. Буддийская идея, значит, на русский лад. И умный же... ох умный. Глаза точно насквозь других пронизывают. Но в себе разобраться не мог. И понял еще я, что не хватит у меня таланта написать его портрет...

Далекий, еще непонятный гул свалился в траншею.

– Во-оздух!.. Воздух!
– прокричал наблюдатель.

Ополченцы вскакивали, надевали каски. Выглянула из землянки Полина с заспанным, сердитым лицом, но тут же глаза ее расширились.

– И-их... Страсть какая! Будто утки летят...

Самолеты, действительно, летели косяком Сверху вились "мессершмитты", как осы над гнездом. Прибежал Захаркин.

– Шпик, черти, лопаете?.. Давай-ка свою бандуру приспосабливай!
– И сам начал устанавливать противотанковое ружье дулом к небу.

– И наши летят... истребители, - сказал Краснушкин.
– Три пары...

К шестерке истребителей устремились "мессершмитты". Через секунду нельзя было уже разобрать, где какие самолеты, - все завертелось, потрескивали авиационные пушки. Брызнула яркая вспышка, и от нее разлетелись обломки двух самолетов.

– Эх, - выдавил Захаркин.
– Тараном взял.

У Марго невольно до боли стиснулись зубы. Как-то ясно вдруг она припомнила голос летчика за столиком "Метрополя", рассказывавшего о таране. А бомбардировщики плыли уже над холмами. Каплями посыпались бомбы. Визг проникал под шинель, холодным гвоздем скреб у лопаток. Она испытала полную беспомощность. Вот когда было по-настоящему страшно.