Чтение онлайн

Он поднял свою рюмку, глядя на лейтенанта. Волков отрицательно качнул головой. Майор отпил вина и, смакуя его, даже прикрыл глаза.

– Gut... Превосходно... Это вино сын прислал из Парижа. Теперь его эскадрилья уже в Африке... Хочу понять. Допустим, интернационализм. Но вы любите Россию, а я Германию. Нельзя сделать так, чтобы немец думал, как русский, а француз, как японец... Вы не хотите спорить?

Он еще отпил глоток вина.

– А что есть борьба классов? У нас тоже социализм, но мы не разъединяли, а объединяли нацию, сохранили ее мозг. Это национальный социализм. И германские солдаты... много солдат - хорошие пролетарии.

Что же есть? Русские пролетарии стреляют в немецкие пролетарии. Может быть, все так хотят умирать?

"Чего он хочет от меня?
– думал Волков.
– Стукнуть бы его бутылкой и уйти в окно. Но там часовые".

За раскрытым окном, где была акация, в темноте слышалась какая-то возня и женский шепот: "Цо пан хоче? Ой, пан!.."

Ганзен допил вино и, поставив рюмку на край стола, засмеялся:

– Интернациональны только женщины... Но я не имею к вам зла. Сейчас есть мысль: почему вас не отправить домой? Через линию фронта... Карл! обернувшись, крикнул он. Возня за окном стихла, затем вбежал ефрейтор-шофер, тяжело дыша, с красным недовольным лицом Майор жестом указал на стол.

– Jawohl!
– гаркнул ефрейтор, прижав ладони к бедрам, и опять скрылся за дверью.

– Почему не отправить вас домой?
– Ганзен замолчал, оценивая эффект слов и глядя, как вздулись на скулах пленного желваки.

"Чего он все-таки хочет?" - думал Волков.

Будто угадав ход мыслей русского лейтенанта, Ганзен сказал:

– Трудно верить? Зачем отсылать пленного назад, в его армию? Но война скоро кончится. И один, даже тысяча лишних солдат в русской армии ничего не изменят. А мы, немцы, сентиментальны. Вы имеете желание?

Волков облизнул сухие губы.

– Gut, - кивнул Ганзен.

– И что за это потребуете?
– спросил Волков, теперь взглянув прямо в его испещренные красными жилками глаза.

Ганзен опять засмеялся:

– Разделить мой ужин... Больше ничего.

Волков стиснул колени ладонями. Какой-то сумбур был в мыслях. Он ждал допросов, расстрела и готовил себя к этому. Но теперь в нем заронили слабую надежду. И сомнения, надежда, отчаяние - все перемешалось.

– Если бы здесь не стояла охрана, - Ганзен слегка наклонился, - вы... как это... попробовали убить меня?

– Попробовал бы, - сказал Волков.

Губы майора на какой-то миг поджались, но сразу расплылись в мягкой улыбке:

– Это солдатская прямота. Я могу ценить. Прошу взять бокал!

Волков ощутил какую-то внутреннюю беспомощность перед спокойным, приветливым тоном годившегося ему в отцы пожилого майора.

"Черт с ним, - подумал он.
– Хочется же пить".

Вино, темно-красное, густое, на вкус оказалось кислым и терпким Выпив его большими глотками, он почувствовал, как по жилам разливается приятное тепло.

– Bitte... Солдат должен быть рыцарем, - наливая опять его бокал, проговорил Ганзен.
– Иначе будет... не солдат, а только убийца.

Ганзену, должно быть, и самому нравилось то, что он говорил, и после каждой фразы он как-то вкусно причмокивал губами.

Ефрейтор принес жареную курицу в чугунном судке, расставил тарелки.

– Мы, это я - немец и вы - русский, будем есть польскую курицу и немного пить французское вино.

Так?

– А что изменится?
– спросил Волков.

Ганзен с каким-то откровенным любопытством взглянул на него.

– О... Все любят, когда есть доброта. Это не наша вина, что приходится стрелять. Но у русских все. . гиперболично. Я читал одну книгу. Ваш царь Александр-I победил Наполеона и затем ушел, оставил власть; как бродяга, ходил по деревням. Стал... религиозный фанатик.

Волков никогда не слыхал об этом и удивленно поднял брови.

– Армию Наполеона победил не царь. Русский народ.

– Это русская черта - преувеличить значение массы, - Ганзен пальцами разрывал крылышко, стараясь не закапать мундир.
– Очень русская. Это еще от чувства стадности.

Где-то далеко щелкнуло несколько выстрелов.

– Bitte, - Ганзен взял бокал и повторил: - Солдат должен быть рыцарем. Иначе нет романтики. Я очень уважаю смелых людей. Есть трофейные парашюты.

И нетрудно вместо бомбы посадить в самолет русского лейтенанта Так?..

Закончив ужин, Ганзен встал.

– Это все, - будто сожалея, что им надо расстаться, проговорил он, кивнув ефрейтору. Ефрейтор щелкнул каблуками, а когда вышли за дверь, озлобленно ткнул Волкова кулаком в спину.

У веранды солдаты играли в кости. Один из них равнодушно взглянул на пленного лейтенанта. Его больше интересовал счет. Счет, видимо, оказался хорошим, и солдат, радостно хрюкнув, подвинул к себе кучку денег.

XVIII

Ефрейтор отвел Волкова в подвал и, сунув ему толстый журнал, гулко прихлопнул дверь. В подвале было темно, чуть светился лишь узкий проем оконца, переплетенного решеткой. Скрип засова неприятной дрожью отдался в раненом боку.

Из оконца свет падал на сырые, грубые камни стены.

А за оконцем, где-то в кустах сирени, ярко облитых лунным светом, безмятежно пел соловей, то умолкая на миг и, видно, прислушиваясь, не ответит ли подруга, то снова высвистывая замысловатые трели.

Волков подошел к оконцу и дернул решетку: толстые ржавые металлические прутья не шатались.

В лунном свете он рассмотрел журнал, который дал ефрейтор. На обложке Гитлер у большого глобуса.

Дальше замелькали полуголые женщины, разрушенные бомбами города, солдаты, обвешанные пулеметными лентами, атакующие танки в клубах пыли... Он вспомнил бой у реки и отшвырнул журнал. Теперь бой вспоминался иначе, стерлись как бы его собственные чувства, яснее выявляя канву событий: память долго не хранит ощущений, но пережитое заставляет чувствовать, будто стал взрослее, приобрел какой-то новый опыт.

"Мы ведь не убегали, - думал Волков.
– Стояли до конца... И глупо, что я отказался сменить форму. Все было б иначе..."

То ли от радостного пения соловья, то ли от лунной тишины его вдруг охватила непонятная, глухая тоска.

Острее, всем телом стала чувствоваться подвальная сырость, давящая толща заплесневелых стен.

У оконца вдруг протопали тяжелые сапоги.

– Ау, - громким шепотом окликнул ефрейтор.

Ему никто не ответил. Ефрейтор выругался и ушел.