Чтение онлайн

Волков схватился за прутья решетки и начал дергать их. А затем в подвальной темноте услыхал чей-то храп.

– Кто здесь?

На соломе в углу кто-то лежал. Волков нагнулся, чтобы разглядеть спящего, и тут же большая ладонь зажала ему рот.

– Помалкивай, лейтенант. Это я, Кузькин, - точно слабое дыхание, услышал он.
– Врач меня остриг. Документы рядового Сироткина... по возрасту годятся. Но заподозрили все же. Руки подвели: мозолей кет. Думаю, подслушивают.

Волков чуть отодвинулся и громко сказал:

– Кто такой, спрашиваю?

– Ась? Чего ото?
– сонно, испуганно проговорил Кузькин.
– Чего надо?

– Кто такой, спрашиваю?

– Мобилизованный я. Других пустили, а меня сюды.

У меня ж хозяйство: корова тельная, огород. А меня сюды.

– Расхныкался, вояка!

Кузькин тихо подвинулся к нему.

– Некоторые прорвались, - зашептал он.
– А мы вот... Зачем не сменил там форму?

– Думал, будет как трусость.

Кузькин нашупал руку лейтенанта и крепко пожал.

Они долго еще шептались, потом сидели молча. Лунный свет в решетке оконца померк. И Волков, привалившись к холодной стене, задремал. Сквозь дрему он различал, как подъезжали грузовики, слышал команды, топот сапог. Его заставил очнуться громкий лязг засова.

Яркий луч осветил его, потом Кузькина.

– Los, los!
– закричал солдат.

Их вывели на темный двор. Предутренний холодок остужал разогретые сном щеки. Начинался дождь. Капли тяжело ударялись о вытоптанную землю. Грузовик, накрытый брезентом, стоял во дворе. Около замерли три солдата в касках, с автоматами. Молодой офицер с погонами лейтенанта и надменным, худощавым лицом, в блестевших лаком сапогах и коротком мундирчике что-то скомандовал. Волкова отвели к грузовику, заставили подняться в кузов, следом забрались два автоматчика.

Офицер по-русски говорил Кузькину:

– А ты будешь... работай. Дрова. Кухня!

– Это я могу, - отвечал Кузькин.
– Пажить невеликая... Мне б вот коровенку. За коровенку я что хошь.

– Хорошо работай, будет хорошая награда, - брезгливым тоном сказал офицер, затем что-то крикнул понемецки, и грузовик тронулся.

Волков сам себе задавал нелепый вопрос: "О чем думают перед расстрелом?" У него мелькали обрывки воспоминаний детства. Он представлял, как его ведут к вырытой могиле, и говорил себе: "Если будет страшно, черта с два они это увидят". И была мысль, что не должен умереть столь просто...

Солдаты равнодушно переговаривались. Волков уловил слово "Nebel" [Туман (нем.).] и понял, что говорят о погоде. Один из солдат протянул Волкову сигарету:

– Willst du rauchen, Iwan? [Закуришь, иван? (нем.)]

А в это время майор Ганзен диктовал шифровальщику радиограмму в Берлин для адмирала Канариса.

Он сообщал, что операция под кодовым названием "Шутка" началась.

XIX

Захваченный десантниками гауптман Эрих Кюн был офицером разведки 6-й армии. В полевой- сумке была карта, испещренная стрелами, условными значками, несколько писем, фотографии.

Андрей рассматривал фотографии: молодая красивая женщина склонила голову к плечу Кюна, и внизу надпись по-немецки: "Ты всегда со мной, потому что я люблю тебя!" На другой: Кюн играл в мяч с очень похожей на него белокурой маленькой девочкой.

Как-то даже и не верилось, что этот немец с умными светлыми глазами, с располагающе приятным лицом - опасный враг. Странным казалось Андрею и его хладнокровие.

На болотном островке гнездилась чахлая рощица, под ветром играл камыш. Двухфюзеляжный самолет, нудно завывая, плыл в небе.

Лютиков открыл трофейный чемодан.

– Это да! Европа, - говорил он, вытаскивая бутылки с полуголыми танцовщицами на ярких этикетках, французские консервы, банки голландских трюфелей.
– Что называется, культура... Умеют жрать!

С тех пор как десантники захватили гауптмана, увели его в лес, а потом на болото, он не проронил ни слова.

И теперь молча сидел на земле. Андрей по-немецки спросил у него, кто был второй офицер.

– Можете говорить по-русски, - усмехнулся Кюн.
– Это был инспектор абвера. Сегодня прилетел из Берлина.

– Зачем?
– быстро спросил Андрей.
– И зачем тут накапливаются войска?

– О лейтенант, - Кюн помолчал, щуря глаза.
– Вам я могу говорить. Стратегическое направление. Танки пойдут к Волге и на Кавказ.

Власюк, пояснявший Ольге, как стрелять из немецкого автомата, качнул головой:

– Далеко собрались. А?

– Ну, это бабушка надвое гадала, - отозвался Лютиков.

– Бабушка?
– спросил Кюн, морща высокий лоб.

– Русская поговорка, - сказал Андрей.

– Есть другая русская поговорка. Как это? Чудакам везет. Сегодня вам помогала неопытность. Но теперь...

– Что теперь?

– Разведчик, если его открыли, должен уйти, затаиться. Вы искали окруженную дивизию. Так? А дивизии нет. Вас бросили на парашютах совсем недалеко. Девять человек.

– Значит, и вы там были?
– спросил Андрей.

– О, нет!
– пожал плечами Кюн.
– В германской армии хорошо работает связь. Наши солдаты уже прочесывают леса кругом. Мы думали, что вы ушли. Это и есть маленькая ошибка. Всегда, угадывая действия иных людей, находишь то, что сделал бы сам. Но теперь ошибку поправят. Рассуждайте трезво, лейтенант. Моя жизнь стоит четырех ваших...

– Ах, вот что...
– догадался Андрей.
– Предлагаете нам сдаться?

– Борьба, в которой утеряны шансы, есть глупое самоубийство. Кругом наши войска. Вы можете только умереть от голода на этом болоте, заговорил он мягким, вкрадчивым тоном, будто и на самом деле желал добра чудакам русским, не понимающим собственной глупости.
– Это так, лейтенант. И Россия проиграла войну еще до того, как начались бои. У вас нет полководцев и хороших командиров. Они были, но... Я могу вам открыть большую тайну...

– Да брешет, - сказал Лютиков.

"Врет, - думал Андрей.
– Боится, что убьем его, и создает видимость, что много знает".

Чуть наклонив голову, Кюн смотрел на шмеля, запутавшегося в паутине между травинками. Шмель жужжал, рвался, но тонкие липкие нити опутывали его плотнее.

– Чепуха, Кюн, - проговорил Андрей.

– Время рыцарских турниров давно прошло. Сейчас победы завоевывают ум, хитрость. Войска без хороших командиров - точно большое стадо. Нужно лишь расчленить его... Шесть-семь недель... Конечно, жестоко, но что делать. Это борьба!