Чтение онлайн

— То-то и оно, что не могут, — ответил предчека и, встав спиной к пленным, обратился к сгрудившейся вокруг толпе с вопросом: — Что, знаете меня, братцы-кролики, друзья-алкоголики?

— Знаем! Знаем! — отозвалось из задних рядов несколько насмешливых голосов. — Витька Вракин твоя фамилия.

— Кому и Витька, а вам, засранцам, Виктор Вениаминович! — зло усмехнувшись, рявкнул Вракин и добавил уже серьезно: — А раз знаете, то вот вам мой совет. Бросайте свое бандитское ремесло. Кончайте ваши фокусы: сдавайте самогонные аппараты и возвращайтесь к честной жизни. Трудитесь на благо района и всей страны, созидайте новый лучший мир пьяного беспредельного кирогаза и торжества высшей спиртолитической справедливости. Иначе, обещаю, всех вас переловим и передушим, как курей, к чертовой матери! Бегай не бегай, а от советской власти не убежишь, у нас руки длинные, везде достанем. Поняли?!

— А ты нас на понял не бери! — возразил ему высокий по-старчески визгливый и надтреснутый голосок. — Не пугай! Пуганые! Не таких видывали!

Замолчав от неожиданности, оратор повернул голову в ту сторону, откуда послышался ему этот голос. Мрачным взглядом выдернул из общей массы тщедушную малорослую фигурку человечка с большой на тонкой грязной шее лысой головой, красным ноздреватым носом, с пьяными слюнявыми губами, в рваных штанах, черных стоптанных калошах на босу ногу и с суковатым батогом в руке.

— Ты на меня не смотри, не смотри! — продолжал верещать старикашка, смешно шамкая беззубым ртом и выступая из задних рядов прямо на растерявшегося Витьку. — Ишь ты, вылупился! Так и зыркат, так и зыркат! Будто Ленин на буржуазию. Не зыркай, Витька, не испугаешь! Скажи-ка лучше, сам-то ты от кого бежишь? То-то и оно! От атамана Пантелея удираешь без оглядки, куда глаза глядят, лишь бы шкуру свою спасти! Сам на волосок от смерти ходишь, а грозишься. Нехорошо! Как нам жить и на кого работать — это мы и без тебя сообразим — не советуй! А кто кого передушит — это еще поглядеть надо! Ты, чем грозиться, мой теперь совет послушай. Собирай свои манатки и тикай отседа, пока цел. А то не ровен час Пантелей нагрянет — он тебе кислу-то шерсть повыдергат! На ум наставит и жить научит. Враз всю свою ругань позабудешь, как на осину вздернет тебя вверх тормашками.

— Что ты, дед Пятнарь, косыришься?! Не допил с утра? — смеясь, отвечал Вракин. — Кто тебя пугает, кому ты на фиг нужен? Сам кого хошь напугаешь — больно уж грозен. Эх, дед, кабы не бандитская твоя сущность, быть бы тебе давно Героем спиртолитического труда. А так за антисоветскую твою агитацию нужно тебя драть как Сидорову козу! Я вас не пугаю, а предупреждаю. Да, Пантелей нас поколотил. Больно поколотил. Крепко. Заманил в ловушку, выскочил из засады и ударил в спину. Но это временный успех. Правда — за нами, и как Пантелей ни старайся, а мы его все равно поймаем и будем судить. А тебя, Пятнарик, если не угомонишься еще, в другой раз поймаем и за хвост на осине повесим, чтобы знал наперед, как на советскую власть гавкать!

— Ты меня не стращай! — завизжал снова поддатый дедок, собираясь дать гневную отповедь в ответ на издевательскую вракинскую речь, но выскочившая из рядов такая же сухонькая и желтая старушка, отвесив спорщику мощного подзатыльника, уже потащила его назад, схватив за руку и громко бранясь на него последними словами.

— А вам, граждане бандиты, я вот что скажу, — продолжил выступающий, с прежней своей серьезностью обращаясь к толпе. — Мы сейчас уходим, но скоро вернемся и тогда поговорим с вами по-хорошему: кто виноват, что делать и как жить дальше. Сегодня же всех взятых с оружием в руках калдыревских прихвостней именем спиртолитической революции караем по всей строгости закона и во имя пьяного будущего всего человечества присуждаем к исключительной мере наказания — принудительной кодировке. Приговор окончательный и будет приведен в исполнение немедленно.

По данному предчека сигналу чоновцы повалили связанных бандитов на предусмотрительно установленные на площади лавки и, спустив с них штаны, принялись с ловкостью профессионалов вшивать им в ягодицы ампулы с ядом.

Толпа заволновалась. Заплакали дети, завыли с надрывом грудастые, в нарядных платьях, увешанные золотом бабы.

— Вот погодите! — голосили они, грозя кулаками отгонявшим их от места экзекуции бичбойцам. — Ужо Пантелей придет, он вам покажет, как над людьми издеваться — со всех шкуру живьем спустит!..

Вракин только ухмылялся в ответ, всем своим видом демонстрируя полное безразличие к страданиям наказуемых и их эмоциональных родственников. Спокойно дождавшись окончания казни, он уселся на подведенного ему коня и в сопровождении Чопика и других краскомов своего отряда выехал из села. Следом за ним потянулись, выстраиваясь на ходу в колонну, усталые, голодные, но пьяные, нагруженные трофейным спиртом доблестные спирткаратели.

Вракин молчал. Думал о чем-то своем, сурово насупив густые черные брови. Ехавший рядом Ермаков не решался первым заговорить с ним и нарушить повисшее между ними тягостное молчание. Он с интересом поглядывал на изменившегося до неузнаваемости товарища. Всегда веселый, жизнерадостный, улыбчивый, любитель поболтать и похохмить, он вдруг стал мрачным и молчаливым. Глаза отрешенные, лицо непроницаемое, усы обвисли, высокая, широкоплечая, статная фигура обмякла и сгорбилась. Загорелая, жилистая с выколотыми на предплечье бутылкой, граненым стаканом и надписью «Пей до дна!» рука судорожно сжимает повод длинными, узловатыми, крепко прокуренными пальцами.

— А что за старикан такой интересный? — решается наконец Ермаков, подъезжая поближе к сумрачно сопящему Вениаминычу. — И имя какое-то смешное — Пятнарик.

— А, заметил? — отзывается тот, оторвавшись от своих невеселых мыслей.

— Заметил. Смелый дед! Знакомый твой?

— Да, знакомый. На железке у нас работал. Обходчиком. Часто вместе квасили. Старый алкаш. Пятнарик — это не имя, это прозвище такое. Пятнарик — потому что все у мужиков в депо на пиво стрелял. Ну, монеты такие раньше до перестройки были по пятнадцать копеек. Вот подойдет и просит: «Дай да дай пятнарик!» Всю жизнь так и побирается. Никуда своих денег ему не хватает. Не держатся они у него — все на пропой идут. Так-то он мужик не плохой. Щас уж ему за семьдесят — сила не та, а по прежним-то временам первейший на весь район квасарь был. Никто его перепить не мог — за троих водку жрал. Семь раз от белки лечился. Без толку! Нормальный мужик, только несознательный. По нынешним временам за антисоветскую агитацию в расход бы его, да нельзя — справку из дурдома имеет на предмет своей умственной недееспособности. Пускай живет, безобидный ведь!

Вракин замолкает ненадолго, обвисшие было усы топорщатся в ухмылке, но тут же прежняя серьезность возвращается к нему и с незнакомым до сих пор комбату выражением, прочувствовано и даже с горячностью, он твердо вполголоса произносит идущие словно от самого сердца слова:

— Ты думаешь, легко мне этих мужичков под нож класть? Черта с два! Трудно, еще как трудно! Ведь наши же люди, работяги, алкоголики. Ведь для таких же, как они, революцию делаем, кровь свою проливаем, для них стараемся, чтобы жизнь наладить, работу, свободу дать, дорогу прямую указать к светлому, пьяному будущему! Они бандиты. Но бандитами их сделала жизнь. Наши собственные просчеты и тяжелое наследие прошлого — вот где корни их поведения. Ведь они и назад не хотят, и вперед не могут. Не знают как — не объяснил толком никто! Вот и идут за такими, как Калдырев, поверив красивым обещаниям, озлобившись на притеснения примазавшихся к новой власти проходимцев от революции. А ты их в расход. Не так надо бы! По другому как-то! Да некогда разбор чинить — правду искать!

— Согласен, людей жалко! — отвечает Чопик, позевывая. — Наши люди, рабочие, запутались только. Но одно тебе скажу, и это я точно знаю! Контра, независимо от происхождения, чиновная, рабоче-крестьянская или другая какая, она контра и есть. И сейчас, в момент наивысшего накала революционной борьбы, контра эта, вооруженная против нас, представляет для советской власти смертельную опасность. Даже если кто-то заблуждается, позволяет себя использовать в борьбе против народа — все равно, ради победы, ради достижения общей цели их необходимо обнулить, не дать нашим врагам возможности уничтожить нас руками этих заблуждающихся! Потом, когда все успокоится, новая жизнь лучше всякой пропаганды и карательных мер подействует на умы и повернет их лицом к нам, вырвав из лап обмана. А теперь? Теперь тех, кто мешает нашему продвижению вперед, кто оказывает вооруженное сопротивление и не подчиняется новой власти, нужно уничтожать без всякой жалости во имя будущего и для их же собственной пользы. Революцию не делают в белых перчатках; на войне не обойтись без крови и насилия, жертвы неизбежны! Но они необходимы и оправданны, если помыслы наши чисты, а цели благородны. Согласен?

Зевнув в очередной раз, он в упор взглядывает в лицо Вракину, стараясь вызвать того на откровенность.

— Согласен! — подтверждает предчека и, кивнув головой, спрашивает в свою очередь, уходя от неприятной от него темы: — А ты чего зеваешь! Спать, что ли, хочешь?

— Хочу! — говорит Чопик, ухмыляясь. — Который уж день без сна, без отдыха. Ясное дело, не высыпаемся.

— Ерунда! — беззаботно машет рукой Витька. — Я вот слыхал, что Наполеон вообще спал по три-четыре часа в сутки. И ничего! Хватало! Великий был полководец.