Чтение онлайн

– Эмили, ради Бога, что здесь происходит? – прошептала я. Мой голос дрожал, выдавая все мое волнение.

Но Эмили не успела ответить на мой вопрос. В этот момент вперед вышел главный врач господин Армстронгом. Он сурово обвел взглядом всех присутствующих, и отчего-то его взгляд задержался на мне. Я забыла, как дышать, но миг – и он отвел глаза, сканируя уже остальные испуганные лица сестер милосердия.

– Вчера ночью был взломан шкаф с медикаментами, – прозвучал его громкий властный голос, пропитанный ледяным гневом, заставивший всех присутствующих немедленно замолчать. В одно мгновение в холле установилась мертвая зловещая тишина. – Я требую, чтобы виновный немедленно вышел вперед и признался в содеянном. В противном случае расследование будет проведено самым тщательным образом, и наказание неминуемо постигнет всех причастных.

В толпе воцарилась гнетущая тишина, напряженная и давящая, словно перед взрывом. Никто не шевелился, никто не произносил ни слова. Все замерли, затаив дыхание, в ожидании неминуемой развязки.

А потом… в этой оглушительной, зловещей тишине… раздался робкий, неуверенный, почти детский голос, прорезавший напряженную атмосферу, словно тонкое лезвие острого ножа. Этот голос произнес всего несколько слов, но этих слов было достаточно, чтобы поставить крест на всей моей жизни.

– Я… я видел, как сестра Анна ночью была в холле… возле шкафов с лекарствами. Точно видел, – произнес санитар, которого я даже не знала.

Доктор Арчибальд Армстронг медленно повернул голову в мою сторону. Его серо-голубые глаза сейчас горели холодным оценивающим огнем. Казалось, он видел меня насквозь, читал мои мысли как открытую книгу, видел всю мою ложь и страх. Время словно замерло, превратившись в тягучую, липкую массу. Я чувствовала, как кровь, словно предатель, отливает от лица, оставляя за собой неприятное сосущее чувство пустоты и слабости.

Безмолвным кивком, властным и безапелляционным, он подозвал меня к себе. Ни слова упрека, ни тени раздражения в его голосе. Просто кивок, короткий и резкий, как удар хлыста, но этот кивок был равносилен приговору, подписанному моей собственной рукой.

Я опустила голову, стараясь скрыть дрожь в губах и выступившие на лбу капельки холодного пота. Все вокруг расплывалось, теряло четкость, словно я смотрела на мир сквозь мутное запотевшее стекло. Под пристальным немигающим взглядом доктора Армстронга мне казалось, что я вот-вот упаду в обморок, как слабая безвольная марионетка, чьи нити внезапно оборвались.

Он молча повернулся и направился к своему кабинету, и я, словно загипнотизированная крольчиха, покорно последовала за ним, чувствуя себя преступницей, которую ведут на казнь. Каждый шаг, отделявший меня от двери с табличкой "Главный врач", казался пыткой, растягиваясь в бесконечность.

Я лихорадочно пыталась придумать, что сказать, как оправдаться, как вымолить прощение. В голове царил хаос, мысли метались, как испуганные мыши в лабиринте. Но в голову не приходило ничего, кроме горькой неоспоримой правды, которая лежала на мне тяжелым грузом.

"Просто сказать правду", – промелькнула робкая мысль в сознании, словно хрупкий цветок. Может быть, доктор Армстронг поверит, что мною руководили благие порывы и я всего лишь хотела спасти маленького мальчика от смерти. Но следующая мысль тут же отрезвила. Игнар сказал, что сообщал главному врачу о состоянии Антонио, а тот лишь отмахнулся от мальчика. А значит, и мне не стоит ждать от него снисхождения. Меня накрыла ледяная беспощадная волна страха, смывая все надежды, оставляя после себя лишь обжигающую пустоту. Увольнение. Меня выгонят, а Антонио останется здесь один. А что, если это было не полное выздоровление, а всего лишь временная поправка и его жизни по-прежнему грозит опасность? Да даже если он и выздоровеет, это не означает, что через время от ужасных условий содержания он снова не заболеет, ведь о нем никто не заботится. Мое сердце болезненно сжалось.

"Честность – лучший выход", – прошептал внутренний голос, но дрожащие колени и пересохшее горло предательски говорили об обратном. Какой была цена этой честности? Была ли я готова ее заплатить, зная, что может стать расплатой за нее?

Пока я вела этот отчаянный, мучительный внутренний диалог, доктор Армстронг, не произнеся ни слова, уже стоял у двери своего кабинета. Он повернулся ко мне, и в его взгляде в этот раз, мне показалось, мелькнула тень… сочувствия? Я моргнула, решив, что мне просто привиделось.

Мысленно перебирая все возможные варианты развития событий, я в конце концов пришла к болезненному выводу: лгать не имело смысла.

Оставалось только одно: признаться, покаяться и надеяться на милосердие доктора Армстронга, хотя надежда эта была слабой и призрачной.

Я остановилась перед дверью кабинета главного врача, глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь унять бешеное биение сердца и дрожь в руках. Страх, как ледяной комок, застрял в горле, не давая говорить, дышать, жить.

– Будь что будет, – прошептала я одними губами и шагнула в открытую дверь кабинета.

В кабинете главного врача царил гнетущий порядок – ни пылинки, ни единой помарки даже на самой неприметной бумаге, разложенной на строгом дубовом столе. Запах чего-то антисептического смешивался с терпким запахом старой кожи от массивного, явно антикварного кожаного кресла, создавая тяжелый, давящий аромат – запах власти и безысходности. Доктор Армстронг молча прошел к своему столу и, не отрывая пронзительного взгляда от моего лица, легким кивком указал на стул напротив.

Сделав неуверенный шаг, я опустилась на жесткое сиденье, чувствуя, как предательски подкашиваются ноги. Спинка стула больно врезалась в позвоночник, напоминая о моей уязвимости, о том, что я всего лишь провинившаяся сестра милосердия, сидящая перед всемогущим Главным врачом. Армстронг облокотился на свой стол, сцепив руки в замок, словно воздвигая между нами неприступную стену. Его непроницаемый, изучающий взгляд обжигал. Он рассматривал меня так внимательно и холодно, словно я была редким, но, увы, испорченным экспонатом, который следовало тщательно оценить перед тем, как списать в утиль. Его серо-голубые глаза сейчас превратились в бездонные колодцы, ледяная глубина которых угрожала поглотить меня целиком. Я ощущала себя не просто голой, а вывернутой наизнанку под этим взглядом.

Наконец он заговорил. Голос его был спокойным и ровным, как гладь озера, но в каждом слове чувствовалась стальная твердость, не допускающая никаких возражений, никаких попыток оправдаться.

– Анна, вы осознаете всю серьезность ситуации? То, что вы совершили, – это не просто нарушение больничных правил, не банальная халатность. Это преступление, сестра Анна. И вам грозит не только немедленное увольнение, но и серьезное разбирательство, которое может навсегда сломать вашу жизнь.

Я похолодела, будто в спину ударил ледяной ветер. Преступление? Слова повисли в воздухе, словно зловещие тучи, предвещающие бурю.

— В той комнате хранились особо ценные лекарства, сестра Анна. Жизненно важные препараты, каждая доза которых учтена. Вы подумали об этом, когда ломали замок?

В горле пересохло так, что казалось, будто я проглотила ком сухого песка. Я попыталась что-то сказать, объяснить, умолять, но из пересохших губ вырвался лишь слабый болезненный хрип.

— Доктор… Армстронг… я… я ничего не брала, — наконец выдавила я, с огромным трудом проталкивая слова сквозь сжатое от страха горло. Я чувствовала, как ладони покрываются липким предательским потом, как дрожь пробегает по всему телу, выдавая правду о моем ужасе больше, чем любые мои слова.