Чтение онлайн

– Господин Дорн, – в его голосе сквозили явное удивление и какая-то странная смесь страха и подобострастия. – Что вы здесь делаете? Вам нельзя вставать. Это безумие.

Главный врач заискивающе попытался придержать господина Дорна под руку, но тот, пренебрежительно отмахнувшись, словно от надоедливой мухи, грубо отказался от его помощи, едва не потеряв равновесие.

Я стояла в полном оцепенении, не в силах произнести ни слова. Все происходило так стремительно, так нереально, что мозг отказывался верить в происходящее. Этот человек, находившийся только что между жизнью и смертью, еле дышавший в больничной палате, вдруг появляется здесь, в самом эпицентре назревающего кошмара, в кабинете Армстронга? Это сон? Или я окончательно сошла с ума?

Мужчина, которого главный врач с таким подобострастием назвал господином Дорном, даже не взглянул в мою сторону. Казалось, он не замечает ни меня, ни Антонио, словно мы были лишь призраками, тенями в его воспаленном воображении. Его взгляд был холодным, отстраненным, словно он смотрел сквозь нас, видя нечто, недоступное нашему пониманию.

– Вы безответственны, Армстронг, – произнес он хриплым, слабым голосом, который тем не менее звучал твердо и уверенно, словно стальной клинок, вонзившийся в мягкую плоть. В каждом слове чувствовалась невероятная внутренняя сила и непреклонная воля. – Мне стало хуже. Я мог умереть, задохнуться в этой проклятой палате, а вы даже не удосужились меня проведать. Ни врача, ни сестры милосердия. Я уже не говорю о достойном уходе.

Армстронг, до этого сохранявший подобие спокойствия, скрипнул зубами от ярости. Ему явно было крайне неприятно и унизительно выслушивать упреки в присутствии посторонних – меня и Антонио, свидетелей его несостоятельности. Однако, стиснув зубы, он молчал, стараясь во что бы то ни стало сохранить лицо, не позволяя эмоциям взять верх.

– Я… приношу свои искренние извинения, господин Дорн, – пробормотал он, потупив взгляд, словно школьник, пойманный на месте преступления. – Я был занят… неотложными, крайне важными делами, требующими моего немедленного участия.

Господин Дорн, казалось, не слышал его оправданий. Он продолжал выговаривать главному врачу, не обращая внимания на его жалкие попытки оправдаться. Наконец Армстронг, почувствовав, что теряет контроль над ситуацией, не выдержал и раздраженно выпалил:

– Хорошо, хорошо, господин Дорн. Я понял! Достаточно. Что вы хотите от меня? Чего вы добиваетесь, врываясь сюда в таком состоянии? Зачем весь этот цирк? Что вам, в конце концов, нужно? Говорите прямо и заканчивайте этот фарс.

Господин Дорн, казалось, не торопился с ответом. Он молчал, погруженный в какую-то свою глубокую задумчивость, словно собирал по осколкам рассыпавшиеся мысли, взвешивал каждое слово, прежде чем его произнести. В тишине кабинета отчетливо слышалось его тяжелое, прерывистое дыхание. Наконец он тяжело вздохнул, словно скидывая с плеч непосильную ношу, и произнес слабым, но твердым голосом.

– Мне нужна личная сиделка. Не просто наемная работница, бездушная сестра милосердия, которая уделяет пациентам пару ничего не значащих минут в день из чувства долга, а чуткий, внимательный человек, готовый быть рядом со мной в любое время суток. Человек, который будет не формально следить за моим состоянием, а действительно заботиться, вовремя подавать необходимые лекарства, замечать малейшие изменения в моем самочувствии и просто… поддерживать. Поддерживать морально, словом, делом, одним только своим присутствием вселяя надежду и веру в лучшее, – произнес мужчина и с вызовом посмотрел на главного врача.

Он медленно повернул голову в мою сторону. Его лицо, до этого момента казавшееся маской льда и равнодушия, вдруг смягчилось, а взгляд, прежде холодный и отстраненный, потеплел, наполнился какой-то странной, непонятной мне добротой. Я почувствовала, как по телу пробегает легкая волнующая дрожь, словно от прикосновения невидимой руки.

– Ну вот хотя бы эта, – произнес он, указывая на меня легким движением руки. – У нее доброе сердце, это видно по глазам, и заботливые руки. Я уверен, она сумеет справиться с этой задачей лучше любой дипломированной медсестры.

А затем, заметив Антонио, съежившегося в кресле и с тревогой наблюдавшего за происходящим, он добавил с какой-то странной, еле уловимой ноткой грусти, прозвучавшей в его голосе:

– И помощь этого юного джентльмена тоже, безусловно, пригодится. Мне сейчас как никогда нужна молодость, свежая энергия, неугасающий оптимизм. Жизненная сила, которой так щедро наделены молодые.

Армстронг, казалось, едва сдерживал рвущийся наружу гнев. По напряженной линии челюсти, по побелевшим костяшкам пальцев, с силой стиснутых кулаков было видно, что он в бешенстве от происходящего. Эта неожиданная рокировка, словно хорошо просчитанный шахматный ход, полностью ломала все его тщательно выстроенные планы, превращая его в беспомощную пешку в чужой игре.

– Хорошо, господин Дорн, – проговорил он сквозь стиснутые зубы, с трудом сдерживая ярость. Его голос звучал натянуто и неестественно. – Как скажете. Все будет исполнено в точности согласно вашему желанию. Если это действительно улучшит ваше состояние…

Он резко поднялся с кресла и, стремительно подойдя ко мне, наклонился почти вплотную к самому уху, обдавая меня горячим неприятным дыханием. Прошипел, словно ядовитая змея, готовящаяся к смертельному броску:

– Это только временная отсрочка, Анна. Не питай пустых иллюзий. Не радуйся раньше времени. Скоро этот клоун, возомнивший себя героем войны, тихо загнется в своей постели, и тогда тебя уже ничто и никто не спасет. Ты будешь умолять меня о пощаде, валяться в ногах, просить о милосердии, а я… я буду с наслаждением наблюдать за твоим унижением. Я заставлю тебя заплатить за все сполна.

Я судорожно сглотнула, пытаясь унять внезапно подкатившую к горлу тошноту. Его слова, ядовитые, полные ненависти и угрозы, обжигали, словно раскаленное клеймо, выжигая на сердце глубокий незаживающий шрам.

Но, к моему величайшему облегчению и неожиданной радости, мистер Дорн, словно прочитав мои мысли или каким-то образом почувствовав нарастающую напряженность в воздухе, стремительно приблизился к нам. Он легко, почти невесомо коснулся моей руки, и от этого мимолетного прикосновения по коже пробежала едва ощутимая искра, будто слабый разряд электричества.

– Идемте, – произнес он мягко, с теплой ободряющей улыбкой.

Не дожидаясь ни моего ответа, ни согласия Антонио, он мягко взял мальчика за руку и повел нас к выходу, оставляя Армстронга стоять посреди кабинета, словно туча, набухшая яростью и бессилием. Я обернулась лишь один раз, бросив на главного врача мимолетный взгляд, полный страха и тревоги. В его глазах плескалась такая концентрированная, всепоглощающая ненависть, что я невольно вздрогнула всем телом. Но одновременно с этим страхом какое-то внутреннее, едва уловимое чувство подсказывало мне, что с неожиданным появлением господина Дорна правила игры, наконец, изменились.

Мистер Дорн, крепко держа Антонио за руку, уверенно повел нас по извилистым коридорам больницы, словно много лет провел в этих стенах и знал здесь каждый потайной уголок. Я шла рядом с ним, чувствуя, как ледяной холодок пробегает по спине от прожигающего взгляда Армстронга. Он словно приклеился к нам, этот взгляд сверлил дыру в моей спине, испепелял ненавистью. Он казался разъяренным зверем, лишенным добычи, готовым в любой момент броситься в отчаянную атаку, лишь бы вернуть утраченное.

Вскоре мы оказались у двери палаты. Остановившись перед ней, мистер Дорн заметно побледнел. Он с трудом отдышался, словно пробежал долгий путь, и, собрав последние силы, открыл дверь, пропуская нас вперед жестом слабой руки. Комната ни капли не изменилась за те полчаса, что я отсутствовала. Те же больничные стены, та же неудобная узкая кровать и тот же запах лекарств и чего-то давяще-гнетущего.