Чтение онлайн

– Антонио? – переспросила она, словно пытаясь понять, какое отношение этот мальчик имеет к моей проблеме. – При чем тут Антонио? Я что-то не понимаю.

– Как при чем? – удивилась я, не понимая ее реакции. – Я хочу усыновить его. Я буду заботиться о нем, защищать его, любить его, дам ему все, чего он был лишен. Это единственное, что сейчас имеет хоть какой-то смысл.

Эмили нахмурилась, как будто я сказала что-то совершенно нелогичное, и отрицательно покачала головой.

– Анна, но он находится на попечении больницы, и ты не можешь просто так его забрать себе, – ответила мне Эмили, чем повергла меня в шок.

– В смысле? – я, совершенно сбитая с толку, непонимающе уставилась на Эмили. Ее слова разрушили последние мои надежды на спасение. – Армстронгу плевать на этого мальчика. Он Игнару так и сказал, что если Антонио "сдохнет", то у него меньше проблем будет, – процитировала слова. От воспоминания об этих чудовищных словах меня даже затрясло, я задохнулась от возмущения, словно мне перекрыли кислород.

– Да знаю я, – на красивом, обычно сияющем улыбкой лице Эмили отразились глубокая досада и беспомощность. – Он циничный, бесчувственный, мерзкий тип, каких свет не видывал, но, к сожалению, по всем документам именно он является законным опекуном Антонио. И пока это так, мы ничего не можем сделать.

– И что, совсем нет других альтернатив? – я в полном отчаянии, с мольбой в глазах смотрела на коллегу, пытаясь найти хоть какую-то лазейку, хоть малейшую возможность изменить эту ужасную ситуацию. – У него же здесь, в этом проклятом месте, нечеловеческие условия. Он живет в сыром холодном подвале, спит на грязном тряпье, ест, что останется на кухне, ходит в обносках латаных-перелатаных и, словно раб, выполняет всю самую грязную и тяжелую работу, какую только прикажут. Это же ужасно!

– К сожалению, да, – Эмили со знанием дела, с горечью в голосе закивала, подтверждая мои опасения. – Единственная реальная альтернатива в данном случае – это уйти в работный дом, а о тамошних условиях я тебе даже рассказывать не хочу. Поверь мне, он ничуть не лучше, а в чем-то даже хуже, я тебя уверяю.

Эмили замолчала, на ее лице появилась тень грустных воспоминаний, и после короткой паузы, словно делясь страшной тайной, призналась:

– Я ведь сама выросла в работном доме, Анна. И я точно знаю, о чем говорю. И то, что я, к счастью, не стала падшей женщиной и не пошла продавать свою любовь в публичных домах, я могу сказать спасибо только войне. Самых старших, как меня, отправили по военным госпиталям, чтобы помогать раненым солдатам и обучаться сестринскому делу.

– Какой ужас, – я, потрясенная признанием Эмили, неверяще смотрела на нее. А я ведь по большому счету о ней не так уж и много знаю. Под маской легкомысленной болтушки и неунывающей хохотушки скрывается израненная, истерзанная жизнью душа, знающая о боли и лишениях не понаслышке.

– Да ничего, все хорошо, – тут же, словно испугавшись, что открыла слишком много, Эмили натянула свою фирменную жизнерадостную улыбку. – Теперь я после окончания войны смогу спокойно работать в госпиталях и больницах, приносить пользу людям. Я, можно сказать, получила профессию и даже хочу пойти учиться дальше, чтобы стать ассистенткой у какого-нибудь практикующего доктора и уехать в большой город, – поделилась своей заветной мечтой Эмили, в ее глазах загорелся озорной огонек. – Так что, видишь, забрать Антонио себе у тебя точно не получится. Под опеку тебе его просто не отдадут, потому что у тебя нет мужа. Так что единственный реальный способ заботиться о нем, помогать ему и защищать его – это остаться здесь, в госпитале, пока ты здесь работаешь.

– Значит, я буду доказывать свою невиновность, – упрямо повторила я то, что в последнее время постоянно крутилось у меня в голове, став своего рода мантрой, дающей слабую надежду на спасение. – Я не сдамся.

– Ты же прекрасно понимаешь, что это разбирательство, все эти комиссии, проверки – лишь фикция, фарс и не более того, – скептически, с горькой усмешкой возразила Эмили, возвращая меня к суровой реальности. – Приедет какой-нибудь важный и влиятельный проверяющий, которого, разумеется, наймет попечительский совет и проинструктирует как следует. И он напроверяет так, что ты будешь кругом виновата, а Армстронг выйдет сухим из воды, – поделилась своими мрачными опасениями коллега, хорошо знающая закулисные игры этого мира.

– Ну а что мне тогда делать? – я окончательно растерялась, осознав всю безысходность своего положения. – Не соглашаться же на подлое предложение Армстронга? Не продавать же ему себя, свою честь и достоинство, чтобы избежать тюрьмы?

– Нет конечно, – энергично покачала головой девушка, даже оскорбившись моим предположением. – Ни в коем случае! Это даже не обсуждается. А может, тебе стоит сходить к этому благородному господину, который помог Антонио? Может, он заступится за тебя, используя свое влияние и знакомства? Вдруг он сможет чем-то помочь?

– Сперва мне надо привести себя в порядок, – я бросила взгляд в зеркало. В отражении на меня смотрела всклокоченная, бледная девушка с широко распахнутыми испуганными глазами.

– Хочешь произвести на него хорошее впечатление? – на губах Эмили заиграла понимающая улыбка, а я отчего-то смутилась. – Он тебе понравился, – решила добить меня девушка, заметив предательский румянец на щеках.

– Ну не идти же к нему, словно нищенка с улицы? – попыталась я возразить. Эмили, пропустив мимо ушей мои слова, продолжила подшучивать надо мной и, наверное, еще бы шутила по этому поводу, но, увидев, какой час, она поняла, что нещадно опаздывает, и убежала вниз работать. Я же принялась приводить себя в порядок, а заодно продумывать, что я скажу этому пациенту-незнакомцу, что он ответит мне. Этакий внутренний диалог, в котором я то и дело краснела и бледнела.

На сборы ушло не так много времени, значительно больше я решалась. Наконец, выдохнув, словно собралась нырнуть на глубину, я отправилась вниз, старательно избегая встреч с коллегами. Замерла перед заветной дверью и, прикрыв глаза, словно это помогло мне набраться решимости, я постучала, но в ответ была тишина. Я снова постучала, но теперь уже более решительно, и мне снова никто не ответил. И тогда я толкнула дверь и вошла. Первое, что я увидела, – это обычную палату, правда, с более комфортабельной кроватью, тумбой и даже шкафом. На кровати лежал он, мой незнакомец-спаситель. Вот только сейчас ему самому нужна была помощь. Он был в бреду лихорадки.

Не раздумывая ни секунды, движимая внезапно вспыхнувшим всепоглощающим чувством сострадания, я, словно под действием неведомой силы, метнулась к стоявшему в углу палаты старому обшарпанному тазу с водой. Обжигая пальцы, заторопилась смочить в ледяной жидкости кусок грубой больничной ткани и, вернувшись к постели, начала бережно, нежными, почти благоговейными прикосновениями, обтирать его пылающее от внутреннего жара лицо, искусанные губы, ставшую так быстро тонкой аристократическую шею, сильные, но сейчас совершенно обессиленные руки. Под моими пальцами чувствовалась обжигающая температура, кожа горела, источая жар даже сквозь влажную ткань. Мужчина продолжал метаться в бреду, хрипло, прерывисто дыша и что-то невнятно бормоча, путаясь в обрывках слов, словно вел отчаянный неравный бой с невидимым, но ужасающе сильным врагом, терзавшим его изнутри. Его мучения были почти осязаемы, и от этого мое сердце разрывалось от боли и жалости.

И тогда, повинуясь какому-то внутреннему, непонятному, но властному позыву, словно голос свыше, я начала с ним говорить. Сначала тихо, почти шепотом, неуверенно, боясь потревожить его тяжелый, лихорадочный сон, словно прикосновением сорвать его с края бездны, а потом все громче, все искреннее, вкладывая в каждое слово частичку своей души.

– Господин… – прошептала я, склонившись над его измученным, осунувшимся лицом, пытаясь уловить хоть какой-то признак облегчения, – я не знаю вашего имени, не знаю, кто вы и откуда, но я бесконечно, безмерно благодарна вам за то, что вы сделали для маленького Антонио. Вы отдали ему частичку своей жизни, пожертвовали собой, спасли его от верной мучительной гибели… Я не знаю, как мне отблагодарить вас за этот бесценный дар. Я готова сделать для вас все, что в моих силах, отдать все до последнего, исполнить все, что вы только пожелаете, лишь бы облегчить ваши страдания.