Чтение онлайн

Армстронг вздохнул глубоко и устало, словно я была нерадивой студенткой, доставшей его своими бесконечными вопросами и попытками списать контрольную.

— Не лгите мне, Анна, умоляю вас. Ложь только усугубит ваше и без того шаткое положение. Если вы утверждаете, что ничего не взяли, то зачем, скажите на милость, вы сломали замок? Объяснитесь, сестра Анна.

Я снова опустила голову, словно нашкодивший ребенок, не зная, что ответить, как оправдаться. Как я могла объяснить ему этот отчаянный, безумный порыв помочь никому не нужному сироте, которому отказался помогать даже он, главный врач больницы.

Он бы не понял. Никто бы не понял. Они увидели бы во мне одержимую, сумасшедшую фанатичку.

Тишина в кабинете сгустилась, став давящей, почти физической. Я кожей чувствовала, как она сдавливает мои легкие, лишая возможности дышать, превращает меня в беспомощную узницу.

– Анна, вас взяли сюда по личной рекомендации моего хорошего друга Энтони Уинморта. Вы не забыли об этом? – и мужчина вопросительно выгнул бровь.

Да, помнила. Я все помнила и все прекрасно понимала. Эта ситуация испортит отношения с Эльзой и Энтони. Я не смогу им внятно объяснить, зачем полезла к этим шкафам. Не знаю, по какой причине, но я не хотела, чтобы хоть кто-то знал, что Антонио как две капли воды похож на моего погибшего сына. Это была моя тайна, моя боль.

– Не забыла, – еле слышно отвечаю, но главный врач меня услышал.

– Я глубоко ценю его дружбу, но, несмотря на это, я буду вынужден обратиться к властям и передать это дело в руки попечительского совета. Закон, Анна, есть закон, и я не могу его игнорировать, как бы лично к вам ни относился.

Сердце бешено колотилось в груди, словно дикий зверь, рвущийся из клетки. Я знала, что он говорит правду. Он не станет рисковать своей безупречной репутацией, своей должностью, всем, чего добился в жизни, ради какой-то провинившейся сестры милосердия.

Армстронг сделал долгую, мучительную паузу, внимательно, почти бесцеремонно наблюдая за моей реакцией. Его взгляд, казавшийся до этого ледяным и равнодушным, вдруг едва заметно потеплел, в нем промелькнула слабая тень… сочувствия? Или это было лишь игрой света и тени в его суровых глазах?

— Однако… есть и другой, скажем так, путь для решения этого крайне неприятного недоразумения, Анна. Более… деликатный, конфиденциальный.

Он снова наклонился вперед, и я почувствовала, как пространство вокруг меня стремительно сжимается, будто меня поместили в тесный, душный гроб. Его слова оставили во рту противный липкий привкус, словно я случайно проглотила что-то горькое и ядовитое, что медленно отравляет мой организм. Собрав остатки мужества, я устремила свой взгляд в его глаза и в их глубине, скрытой за маской профессиональной отстраненности, увидела то, отчего по спине пробежал холодок первобытного ужаса. Он смотрел на меня не как строгий начальник на провинившуюся подчиненную, не как доктор на медсестру, а как… как голодный хищник на беззащитную добычу. Его взгляд был липким, оценивающим, похотливым, лишенным всякого уважения.

В голове словно оглушительно щелкнуло переключателем, и в ту же секунду до меня дошел весь ужас происходящего. Я внезапно с пугающей ясностью осознала, к чему он клонит, чего он на самом деле добивается. Его двусмысленные слова, его липкий тон, его похотливый взгляд – все вопило об этом. Он намекал на то, что я… что я могу заплатить за свое преступление совершенно другим способом, нежели законом предусмотрено. Способом, который в случае согласия, возможно, и позволит избежать тюрьмы и увольнения, но при этом уничтожит меня как личность, полностью унизит мою гордость, вырвет с корнем мою честь и оставит незаживающую кровоточащую рану на всю оставшуюся жизнь.

"Бежать! Мне нужно бежать отсюда сломя голову, не оглядываясь!" – это была единственная мысль, которая отчаянно билась в моем воспаленном сознании, словно обезумевшая птица, бьющаяся о стекло. Он собирался воспользоваться моим отчаянием, моей безвыходностью, моим страхом.

Но я не могла пошевелиться, издать хоть звук. Страх, словно цепи, сковал мои руки и ноги, пригвоздил к проклятому стулу. Я была в ловушке. В липкой, отвратительной ловушке, сотканной из моей глупости, моего отчаяния и, конечно же, грязных, похотливых желаний этого человека, сидящего напротив. И, самое страшное, я понимала, что в эту ловушку я заманила себя сама.

Я застыла, словно окаменела под его взглядом, не в силах отвести глаз от этого хищного, торжествующего лица. Все мое существо восстало против этого человека, против его грязных намеков, против его власти, но страх пригвоздил меня к месту, не давая пошевелиться. Давление в кабинете достигло критической отметки, воздух словно загустел, превратился в вязкую душную субстанцию, которую можно было не только чувствовать, но и трогать руками. Армстронг, считывая мою растерянность, мою скованность, видимо, решил, что одержал верх, что его мерзкие, двусмысленные намеки наконец-то достигли цели, и теперь я как податливый пластилин в его руках.

С легкой самодовольной усмешкой, тронувшей уголки его губ, он вальяжно откинулся на спинку своего дорогого кожаного кресла, словно отпустил ситуацию, перестал играть роль строгого начальника, окончательно уверившись в своей бесспорной победе. В этом расслабленном, самоуверенном жесте, в этой позе пресыщенного властью человека сквозила вся его убежденность в собственной неприкасаемости, в его авторитете. Он знал, что загнал меня в угол, и теперь, словно опытный садист, просто наслаждался зрелищем моей агонии, моей внутренней борьбы.

– Хорошо, Анна, – произнес он нарочито мягко, даже с какой-то приторной сладостью в голосе, словно успокаивая испуганного, загнанного в клетку зверька, обреченного на гибель. – Я понимаю, вам необходимо время, чтобы все тщательно обдумать, спокойно взвесить все за и против, принять, я уверен, единственно верное решение. Что ж, я великодушно вам его предоставлю.

Он сделал долгую тягостную паузу, словно намеренно растягивая удовольствие, поигрывая массивным золотым перстнем с крупным бриллиантом на холеном пальце. Его взгляд, как и прежде, был прикован к моему лицу, и я чувствовала, как он с явным, почти болезненным удовольствием наблюдает за тем, как я корчусь под тяжестью его слов, как мои надежды рушатся одна за другой, погребая меня под обломками.

– Придите ко мне завтра… в это же время, – продолжал он, чеканя каждое слово, – и сообщите мне о своем окончательном решении. Я глубоко убежден, что вы сделаете правильный выбор, Анна. Вы не разочаруете меня.

В его голосе, несмотря на его льстивый тон, отчетливо звучала скрытая угроза, облеченная в форму дружеского совета. Но вместе с тем и какая-то липкая, тошнотворная сладость, от которой меня физически затошнило. Я чувствовала себя униженной, растоптанной, словно куклой-марионеткой, которую он дергает за невидимые ниточки, заставляя танцевать под его мерзкую музыку. И мое отвращение к этому человеку, к его власти, к его методам росло с каждой секундой, достигая предела.

— Однако, – он внезапно вскинул указательный палец вверх, словно напоминая мне о чем-то жизненно важном, о чем ни в коем случае нельзя забывать, – позвольте мне еще раз подчеркнуть один, на мой взгляд, весьма немаловажный момент, сестра Анна. Если вам вдруг, под влиянием минутного порыва придет в голову невероятно глупая мысль… сбежать… бесследно затеряться в толпе… навсегда исчезнуть из этого города… из моей жизни… – он сделал выразительную паузу, – то знайте, моя милая Анна, сие действие будет расцениваться как полное и безоговорочное признанию своей вины. Автоматическое признание, понимаете? Никакого дальнейшего официального разбирательства, никаких неубедительных оправданий и слезных просьб о прощении. Побег – это кратчайшая и прямая дорога в тюрьму, Анна. Вы прекрасно это понимаете?