Чтение онлайн

Дворецкий нахмурился, будто я спросила, с кем у него спит супруга. Хотя я даже не знала, женат он или нет!

— Не у меня, — коротко ответил он. — У моего господина. Генерала Асгарата Моравиа. После ранения в последней битве… Боли не проходят. Магические. Ни одно зелье не помогает. Ни у целителей, ни у алхимиков из Верхнего квартала.

Я кивнула. Магические боли. Значит, не просто мигрень. Значит, в теле застряла чужая магия — как осколок, который не вынуть. Я такого не лечила. Но… Я делала обычное зелье по точной дозировке покойного Артура, с учётом баланса трав, а не «на удачу». Возможно, именно этого и не хватало другим?

Пару секунд я сомневалась. Но потом решила попробовать! А вдруг поможет? Тогда у нас появится постоянный клиент!

— У меня осталось одно, — сказала я и достала последний пузырёк — тот самый, что варила утром. Прозрачный, с золотистым отливом. — С вас пять лорноров.

Дворецкий моргнул.

— Сколько? Пять? — переспросил он, будто я предложила ему монету за королевский трон. — Вы шутите? В Верхнем квартале за такое просят пятьдесят!

— Здесь не Верхний квартал, — ответила я спокойно. — Здесь — аптека. А не рынок для тех, кто считает, что здоровьем можно торговать. Пять лорноров — чтобы каждый мог себе позволить не страдать от боли.

О, как я загнула. Прямо почувствовала, как над головой появился сияющий нимб.

Дворецкий посмотрел на меня. Долго. Впервые за день я почувствовала: меня увидели. Не как девку в лавандовом платье, не как «помощницу старой ведьмы», а как того, кто знает.

— Оно… хорошее? — спросил он тише, рассматривая флакон.

— Да, — сказала я, глядя прямо в глаза. — Я сама его делала. Всё строго по рецептуре!

Он кивнул, положил на прилавок десять блестящих монет, взял пузырёк — осторожно, как святыню — и исчез в ночи, будто его и не было. Я хотела сказать, что это много, но Марта остановила меня, сгребая деньги в заляпанный фартук.

— Не вздумай! — проворчала она. — Ишь, сдачу давать! Сдачу будешь давать в темном переулке, а у нас для богатых сдачи нет!

Я вздохнула, видя, как старая аптекарша удивленно смотрит на меня, словно не веря в произошедшее.

— Сам генерал Моравиа! — воскликнула Марта, вздыхая. — Купил у нас! Как в старые добрые времена! Когда Артур был жив, и сюда ездило много знатных людей!

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — без горечи.

— Это благодаря указателю, — сказала я. — Люди просто не знали, что мы здесь. Или забыли! Так, я могу рассчитывать на краску? Чтобы здесь всё стало белым и красивым! Чтобы аристократы входили сюда не только в момент, когда совсем приспичило, а всегда!

«И вообще, я думаю перейти на круглосуточный режим! Лучше на ночной пока что!», — задумалась я.

А что? Отличная мысль! Все аптеки работают днем. Но болеть может и ночью? Тем более, что большая часть аристократов живут по ночному графику. И если уже мы ориентируемся на клиентов побогаче, то должны подстраиваться под них!

— Не знаю, — хмыкнула Марта, глядя на меня с новым блеском в глазах. — Я подумаю!

Я понимала, что ей ужасно не хочется ничего менять. Что она уже привыкла к старому дереву, старой грязи, к своему фартуку. И это будет, пожалуй, самым тяжелым для нее. Ведь всё вокруг напоминает о ее муже.

«Да! Даже пыль на полках!», — согласилась я, видя серую пыль. — «Она в первую очередь!».

Я уже хотела завести разговор про пыль и грязь, но дверь снова открылась. Только сейчас я осознала, что забыла ее запереть!

И в дверном проеме появился он.

Йенсен.

Меня словно молнией ударило!

Я вздрогнула, отвернулась, но он меня уже заметил.

— Эглантина? — в голосе бывшего мужа послышалось удивление, как у мужчины, решившего в кое-то веков воспользоваться услугами продажной любви по причине «бабьей холодности» и случайно обнаружив свою жену среди ее верных жриц.

Он стоял в том же самом сюртуке, что и в свадебную ночь. Только теперь он выглядел… меньше. Бледнее. С глазами, полными чего-то, застрявшим между страхом и надеждой.

— Ты здесь? — прошептал он, оглядывая аптеку, как будто не верил своим глазам.

Я не двинулась с места. Внутри всё сжалось, как кулак, но голос вышел ровный, как лезвие:

— Что тебе нужно?

— Эгла… — голос дрожал, как у ребёнка. Он не смотрел в глаза. — Я пришёл не за тобой. Я знаю… ты не вернёшься.

Он сжал кулаки, будто пытался удержать себя от падения.

— Я пришёл… потому что не могу дышать. С тех пор как ты ушла, в доме стало… пусто. Отец говорит, что ты — позор. А я… я вижу только твои глаза. Те, что смотрели на меня в ту ночь. Не с ненавистью. С разочарованием.

Он поднял взгляд — и в нём слёзы.

— Прости меня. Не за то, что я молчал. А за то, что до сих пор не нашёл в себе силы сказать: «Нет».

— В этом доме нет безопасности, — повышая голос сказала я, вспоминая каждый удар. — Там только ложь, трость и холодный пол. Я туда больше ни ногой. Никогда!

— Но я всё осознал, — почти закричал муж, сжимая кулаки. — И… я… понял, что вёл себя неправильно!

Казалось, мир замер.

Я поймала себя на мысли, что не чувствовала уважения к этому мужчине.

Я молчала. Смотрела на его сюртук — тот самый, что был в свадебную ночь. Потом — на руки. Те самые, что не шевельнулись, когда трость врезалась мне в скулу.

— Ты всё ещё ждёшь, что я поверю тебе? — наконец спросила я, не повышая голоса.

Йенсен открыл рот. Закрыл.

— Я…

— Не надо, — оборвала я и отвернулась к полке с пустыми склянками. Пальцы сами потянулись к одной — и сжали горлышко так, что стекло заскрипело.

Я понимала, что любовь у нас не успела зародиться. А уважение скончалось в конвульсиях на холодном мраморном полу в ту ночь, когда все узнали, что я — бесприданница.

Йенсен опустил голову. Потом поднял глаза — молящие.

— Почему ты не сказал ему «нет»? — спросила я, не скрывая горечи. — Ты же взрослый мужчина.

Муж сжал кулаки — и вдруг резко отвёл взгляд, будто боялся, что я увижу в его глазах того мальчика у конюшни.

Голос дрогнул, прежде чем выдавил:

— Ты думаешь, я не пытался?

Йенсен осёкся. А потом тихо сказал:

— В десять лет я заплакал, когда он приказал убить моего коня. Ему было всё равно, что конь старый. Что он служил верой и правдой двадцать лет. И что я любил этого коня. Отец заставил меня стоять, пока палач бил его до тех пор, пока тот не перестал вставать…

Он посмотрел на свои руки, а потом осторожно отогнул манжету.

Я увидела старый шрам на его руке.

— Каждый раз, когда я пытался сопротивляться, он находил способ показать: моя слабость ранит других. А не его.