Чтение онлайн

Я прикрыл глаза и тяжело выдохнул. — Прекрасно. А жандармерия уже закончилась?

— Жандармерия охраняет дверь. Я задаю вопросы.

— Мне можно сначала узнать, что произошло?

— Именно для этого я здесь.

Он взял со стола несколько плотных карточек и разложил их передо мной. Фотографии. Не очень чёткие, зернистые, но достаточно подробные, чтобы желудок неприятно сжался.

Парк. Обугленные деревья. Вокруг чёрный круг выжженной земли, напоминающий воронку от попадания снаряда. Даже скамейка, превратившаяся в кучку угля и чугуна. И рядом с местом, где, судя по подписи, нашли меня, лежал испепелённый скелет. Почти полностью чёрный, с остатками обугленной ткани на рёбрах и странно вытянутой рукой, будто человек до последнего пытался закрыться.

— По остаточным частицам водной энергии мы предполагаем, что это один из нападавших, — сказал Виктор Андреевич. — Гипотетически — маг, который нанёс вам рану. Личность на данный момент не установлена.

Пять баллов по шкале Распутина, говорили они. Посредственный уровень, говорили они. Интересно, что тогда делают десять баллов — плавят Кремль?

— Молотов?

— Мёртв. Пуля оказалась смертельной.

— Он не был целью.

— Почему вы так решили?

— Потому что после первого выстрела стреляли в меня. А маг шёл ко мне. Молотов оказался рядом.

— Очень удобное объяснение для человека, которого нашли рядом с мёртвым корреспондентом левой газеты и испепелённым неизвестным.

— Вы хотите спросить о моих связях с подпольем?

— Уже спрашиваю.

— У меня нет связей с подпольем. Я ответил на письмо газеты, потому что хотел понять, не причастны ли левые к взрыву в моём ресторане. Мой отец погиб. Я хочу знать, кто его убил. Если вы считаете это преступной связью, то у нас очень разные представления о логике.

Виктор Андреевич не обиделся. Он вообще выглядел человеком, которого трудно обидеть без специальной подготовки и тяжёлого предмета.

— О чём вы говорили с Молотовым?

— О рабочих условиях. О стачке. О разгоне. О взрыве. Он сказал, что известные ему московские левые группировки к взрыву непричастны и что подобная атака больше похожа на провокацию.

— Провокацию кого?

— Он не успел уточнить. Его убили.

Доктор тихо кашлянул, явно напоминая, что пациент, вообще-то, только очнулся после магического срыва и потери крови. Виктор Андреевич это услышал, но отступать не спешил.

— Господин Читалов, вы за последние дни оказались в центре слишком многих событий. Покушение в ресторане, публичная благотворительная акция, контакт с армейским генералом, переписка с левой газетой, теперь нападение в парке и погибший корреспондент. Для случайностей это тесновато.

— Согласен.

— И что вы об этом думаете?

Я снова посмотрел на фотографию обугленного круга. — Думаю, кто-то очень не хочет, чтобы я задавал вопросы и занимался своим делом.

— Это всё?

— Нет, — сказал я, чувствуя, как жажда возвращается вместе со злостью. — Ещё думаю, что этот кто-то уже дважды промахнулся.

Виктор Андреевич впервые едва заметно улыбнулся. — Осторожнее с такими словами, Михаил Алексеевич. В вашем положении бравада может стоить дорого.

— Я уже успел это понять.

Больница снова стала моим временным домом, и эта повторяемость начинала меня раздражать куда сильнее, чем боль в раненой ноге.

В прошлой жизни в больницу меня было просто не затащить. Вся эта стерильная обречённость, вечный запах лекарств, мягкие шаги персонала и попытки уверить в том, что скоро излечишься — всё это раздражало и не позволяло спокойно расслабиться, чтобы полностью вылечиться.

Хотя здесь больницы были иными. Нет тебе пищащих приборов, нет электрического света, да даже постоянных уколов удалось избежать. Зато над дверью висели светящиеся в темноте защитные знаки, а у кровати стояли кристаллические пластины, которые то охлаждали рану, то вытягивали из неё воспаление, то, по словам доктора, «успокаивали остаточную стихийную возмущённость». Звучало почти научно, хотя, если наукой не заниматься, то весь мир точно будет магией.

Доктора держали меня под наблюдением несколько дней, а потом ещё несколько, потому что боевое рассечение водной стихией оказалось куда неприятнее обычной рваной раны. Нога заживала медленно, несмотря на мази, перевязки и регулярные сеансы лекарской магии. Доктор Вельяминов, заглянувший ко мне после известия о случившемся, долго хмурился над карточкой, потом сказал, что я «одарён талантом притягивать клинически любопытные обстоятельства», и запретил пользоваться магией хотя бы неделю. Ну, а я что? Не по своей воле это делал, а в качестве самозащиты. Но под злым взглядом доктора всё же пришлось капитулировать и согласиться с его требованиями.

Виктор Андреевич Сомов навещал меня ещё дважды. Не допрашивал так жёстко, как в первый день, но задавал вопросы, на которые я по-прежнему не имел нормальных ответов. Стрелка в парке не нашли. Личность водного мага устанавливалась, но обугленный скелет, как выяснилось, не слишком охотно делился биографией. Молотова похоронили быстро, редакция «Красного Июля» выпустила злую статью, где осторожно намекнула на провокацию, не называя ни меня, ни Тайную полицию прямыми виновниками, что само по себе говорило о наличии в редакции не только ярости, но и инстинкта самосохранения. Постарайся они выдать особенно злую статью, то недолго было и дождаться отряда Тайной полиции, чего никому разумному не хотелось.

Я же большую часть времени читал. Сергей привозил мне книги из отцовского кабинета, Екатерина добавляла к ним газеты и деловые отчёты, а Мария с Верой, когда их наконец пустили на короткое посещение, принесли роман, выбранный, кажется, по принципу «чтобы Миша не умер от скуки окончательно». Литература этого мира оказалась странным зеркалом моего прошлого. Часть имён сохранилась, часть исчезла, часть изменилась так, что я несколько раз перечитывал обложки, пытаясь понять, шутит ли надо мной вселенная.

Пушкин здесь всё равно был Пушкиным, и это почему-то успокоило меня сильнее любых лекарских кристаллов. Гоголь тоже нашёлся, хотя его биография ушла в сторону после службы при одном из малороссийских магистратов. Толстой существовал, но писал меньше о войне и больше о дворянской морали, потому что больших войн с начала девятнадцатого века мир почти не знал. Достоевский оказался ещё мрачнее, что казалось невозможным, пока я не добрался до романа о маге-следователе, сходящем с ума от чужих мыслей. А вот некоторых знакомых имён не было вовсе, и эти пустоты ощущались странно, словно на книжной полке истории кто-то вырвал несколько важных корешков.

Но я не только читал, часто думая о том, кто же мог организовать новое покушение. Воробьёвы подходили слишком хорошо, чтобы не подозревать их первыми. Я отказал Игорю, влез в армейское снабжение, получил внимание Куркова и публичность, которая мешала тихо сломать меня через банки или поставщиков. Для рода, кормящегося военными контрактами, признавать нового человека точно не хотелось. Устранить меня быстро, пока производство не окрепло, было логично, особенно если руками наёмников, которых потом можно списать на левых, провокаторов или случайное уличное безумие.