Заблудившись в комнате смеха
Шрифт:
«Я знаю, чего хочет принц Телемак».
«“Он ждет новостей об отце, — сказала она. — Если уж тебе так необходимо рассказывать в сей поздний час истории, расскажи историю о Протее на фаросском пляже и что он сказал тебе об Одиссее”».
«“Пожалуйста”,— сказал Писистрат».
«“Не торопитесь”,—сказал я», — говорю я. — «“Это одна и та же история”».
«“Тогда рассказывай с начала до конца, — сказала Елена. — Вот только вашу покорную прошу уволить”».
«“Не уходи!” — вскричал Телемак».
«“У дамы свои представления о гордости, — сказала Елена, — Я наполню ваши чаши, джентльмены, пожелаю вам спокойной ночи и удалюсь. Во вторую…”»
«Кто потушил свет?» — спросил Писистрат.
«Постой!» — закричал Телемак.
«Попался!» — крикнул я, поймав его за полу плаща. После обмена любезностями мы уселись и стали пить в свое удовольствие, в полной темноте, а я тем временем рассказывал историю про Менелая и его жену в бескрайнем море:
III
«“Семь лет,”» — говорю я, и так далее, — «“эта женщина не раздвигала ног, а северный ветер дул и дул беспрерывно, не давая нам возможности отправиться домой. На восьмой, на фаросском пляже, я с помощью Эйдотеи поймал ее папашу, Морского Старца, и все сделал так, как он велел: с тяжелым сердцем я вернулся обратно в Египет, принес гекатомбу, произнес положенные клятвы. И надо же, не успели мы добраться обратно до Фароса, ветер переменился! Ни Протея, ни Эйдотеи в пределах видимости, один лишь корабль, в котором я держал свою жену, готовый выйти в море. Они уже ставили парус; команда ставила весла в уключины; мне было подумалось, что они решили сбежать с Еленой вместе; мы обошли их с моря; что это они все ухмыляются? От радости, всего лишь от радости, им просто не хотелось терять ни минуты. Елена собственной персоной стояла возле мачты и протягивала ко мне руки! Одному Зевесу ведомо, как я перескочил с борта на борт, может быть, я все еще грезил на фаросском пляже, может быть, грежу до сих пор; однако перепрыгнул и вскарабкался на борг: «Ходу, парни! — заголосил я. — Рвите жопу, дело того стоит!» Флоп! Над головою распустился парус, крепкий бриз набил его с кормы, в сторону Спарты; чьи это руки — не Елены ли? — обвились вокруг меня; настала первая брачная ночь! Мы рванули к кормовому люку, плевать, кто что увидит и подумает; когда она сняла с себя одежду, все весла, как по команде, взмыли вверх; но по-прежнему скользили по торным тропам рыб морских. «Попалась!» — крикнул я, ослепленный ее красотой, но руки видели, держали, что же она, в конце концов, такое? Я повалил ее на палубу; только представьте, эти золотые члены не обвивали меня вот уже двадцать лет…”»
«“Двадцать?» «Зачти еще пару лет до войны. Ну, пусть девятнадцать"».
«“«Постой», — остановила меня Елена. — «Сначала расскажи мне, что тебе сказал Протей и как ты выполнил, как ты следовал его советам»”».
«“Наши весла рухнули в воду; наш выдох наполнил парус; мои слезы разбавили винноцветное море. Но делать было нечего, пришлось мне делать так, как сказано:
IV
«“Делать было нечего, пришлось все делать так, как мне сказала Эйдотея,”» — говорю я сам себе, сказал я Телемаку, выдохнул я на ухо Елене.
«“Эйдотея?”»
«“Дочь Морского Старца, по крайней мере она мне так представилась, — сказал я. — Я взял с собой троих матросов, и мы закопались в песок на пляже; а она обернула нас шкурами молодых тюленей. «И постарайтесь даже носа не высовывать», — сказала нам Эйдотея. «Кто же станет ластиться к вонючей морской твари?» — спросил я. Она ответила: «Отец. Попробуйте амбросию, чтобы не так воняло; он раньше полудня тут не появится».
Она сунула нам под нос по щепотке и исчезла, как обычно, в набежавшей волне; прошло совсем немного времени, а мы уже были просто никакие; «А что, тюлени, они тоже люди, — согласились между собой мои матросы, — чем дольше лежишь тут на пляже, тем они на вид приятнее». Потом они устроились поудобнее и отправились блуждать по царству снов; я бы тоже последовал за ними, но когда она принялась раздавать амбросию, я, помимо благодарности, почувствовал здесь какой-то подвох. Пообщаешься с мое с Одиссеем, вообще перестанешь доверять кому бы то ни было. Я брал понюшку, а потом откладывал эту радость в сторону, пока не начинало вонять тюленем, потом еще одну понюшку, и так далее. И даже при таком осторожном обращении едва не потерял контакта с реальностью. Я что, опять в конском брюхе? Елена сидит на моем вдовом троне — или это мне приснилось?”»
«“«Проснись», — сказала придавленная к палубе Елена; я пришел в себя и понял, что плачу; «Я пришел в себя, и понял, что я на пляже острова Фарос. Настал безоблачный полдень, если только мне это не приснилось, целый гарем морских коров вынырнул из пучины, чтобы погреться-поваляться на бережку, женщина — она в любом обличье женщина. За ними выплыл и старик Протей, о вкусах не спорят, пересчитал их, и нас заодно с ними, возраст, он, конечно, и на зрении сказывается тоже; потом он растянулся у входа в пещеру — и, едва услышав первый храп, я прыгнул на него»”».
«“«Попался!» — крикнул я”,— крикнул я», — кричу я спросонок. «“«Товарищи мои, едва заслышав мой вопль, тоже проснулись и вцепились в старика; один ухватил его за бороду, другой за руки, а третий за длинные седые космы; мне достались ноги, и я держал их что есть мочи. Сперва он обернулся львом, сожрал бородового, какая незадача; потом змеем, укусил волосяного, которому теперь не за что было ухватиться»”».
«“Как, собственно, и ручному”,— заметил Писистрат, сей неусыпный критик, коему, а заодно и Телемаку, я объяснил, что в то время как ручник, который чуть позже стал лапником, подвергался несомненной опасности как подо львом, так и под змеем, а волосяной, он же гривный, был сверху и в относительной безопасности, первый ускользнул от первой благодаря посредничеству нижеследующего, бородового, счастливому в отношении нижеследующего, лапника; последний же пал жертвой последнего по причине выраженной наклонности последнего, несчастливой в отношении вышеследующего гривного, жалить все то, что окажется перед глазами — то есть, строго говоря, в предыдущих фазах, руколапника, однако, строго говоря, теперь, то есть позже, гривного-волосяного, благодаря, так сказать, круговому вращению змея вокруг своей собственной оси».
«“Ага, понятно”».
«“«Отчего так трудно было ухватить леопарда, в которого Протей превратился следом, когда остались только я и лишенный точки опоры на теле Протея ручник, то есть теперь снова лапник, только на сей раз его не прикрыли ни бородовой, ни волосяной, а потому его мигом и схрумкали, какая незадача. До меня бы тоже добрались, леопарды народ гибкий, но, плотно пообедав моими товарищами, он теперь превратился в вепря…»”»
«“«Ага»”».
«“«Который, как ни вертись он волчком, так и не смог достать до своего хвоста, в который я вцепился мертвой хваткой»”».
«“«А не в задние ноги? Я думала, ты был заднелап…»”»
«“Я как раз собирался спросить об этом же са…”»
«“Протей во льва, ноги в задние лапы, — ответил я, — ответил я. — Лев в змея, лапы в хвост. Змей в леопарда, хвост разом в хвост и в задние лапы; на свое счастье, я перешел с хвоста на хвост”».
«“Леопард в кабана?”»
«“Длинный хвост в короткий, слишком короткий, чтобы он достал меня клыками. Вот тут-то и начались проблемы”». (»)
«Я ответил им: “Зверюга есть зверюга, — ответил я ей. — Если тебе удалось ухватиться как следует, главное — не разжимать рук…”»
«“А действительно попотеть мне пришлось, когда Морской Старец обратился в соленую воду. Попробуй удержать в объятьях океан! Я старался как мог, тискал лужу на песке, но значительная часть воды тут же впиталась, еще того большая убежала к морю, а в море я увидел тебя, ты вышла искупаться, нечего сказать, нашла время, и ничуть не догадывалась при этом…”»
«“Это я рассказываю Елене, покуда мы, сцепившись на кормовом люке в любовном объятии, мчимся по волнам на север. «Мне нужно было искупаться», — сказала она; «А мне выпить, — сказал я, — ибо, насколько знаю, ты можешь вся, с ног до головы, быть сейчас в Протее, в грязном морском старикашке. Даже когда моя лужа превратилась в толстое, обильное листвой дерево, мне все-таки было не по себе; кто сказал, что он не может превратиться в две разные вещи одновременно? И буду я лежать, несчастный древофил, час за часом, а у меня над головой, в развесистых, как рога, ветвях, будет куковать кукушка…»”»