Чтение онлайн

Доброй ночи. Что, уже все? Ты что, не в состоянии читать между строк? Еще один шаг. Доброй ночи, неопределенность, доброй ночи.

О, Господи запятая как я ненавижу всяческое самокопание. Я презираю то, до чего мы дошли; наша отвратительная отвратность вызывает во мне отвращение, наше место наше время наше положение вещей, наше отвратительное искусство, эта в равной мере необходимая история. Пустоты наших жизней. Уже почти все. Пусть denouement наступит поскорей и — неожиданно, по возможности безболезненно, по крайней мере быстро, главным образом поскорей бы. Ну, живо, живо! Господи, да разве это когда-нибудь…

Еще не отдышавшись, отказавши Фебу, внезапно я узрела все — но нет в том проку. Греки сыплются из конского брюха как кал, этот конь пожрет мой город; некому станет следить за Аполлоном влюбленным, наделяющим ясностью взгляда и проклинающим, буде отринет его одаренная. Дорогою ценой сохраненная честь похищена будет голодным солдатом. Я вижу Агамемнона, обратившего меня в рабу, я вижу, как он встретит смерть в Микенах. Далее — тьма.

Дорогая Прокна: несчастная твоя сестра — вот кто вышил сей пеплос. Смотри внимательно: он прячет горькую судьбу в бессмысленных линиях узора. Пришел Терей и взял ее с собой; он вез ее во Фракию… но не затем, чтоб повидать сестру. Он заманил ее в дремучий лес, связал и изнасиловал. Язык он ей затем отрезал и скрыл ее, и она поет теперь о мщении и смерти.

Я, Крисп, гражданин Коринфа, видел Бога вчера. Сегодня я в бреду. То, что узрели глаза мои, не выговорить, не описать. Все думают, я восхваляю священное Его имя, принимают ужас мой за пение гимнов, кощунства мои — за экстаз. Священное писание расшифровано неверно, там нет благословений и песен блаженства; по правде говоря, лишь поношения там, проклятия да непристойнейшего рода заповеди. И да будет так.

Сладкая царица Савы, возлюбленное высочество: Соломону нужен твой трон! Берегись его власти; он из боли моей чеканит монету лжи и коварства. Послушай, он говорит, что слышал, как удод твой пел: мол, Царица, его хозяйка, не почитает более Аллаха! Теперь он повелевает тебе прийти в его дворец, ты поплатишься за свою ошибку… Я тоже ошибся, сложив ту любовную песнь; как пел бы я тебе, когда б язык его не царствовал столь властно над моим — и над твоим.

Эд’ пелут’, кондо недоде, имба имба имба. Синге эру. Орумо имоо импе руте скелете. Импе рэ скеле лее дуто. Омбо тэ скеле те, бэрэ тэ кюре кюре. Синтэ тэ лютэ синтэ кюру, тэ руметэ. Онко кеерэ скетэ, тере лютэ, идее лете леел’ люто. Скеле.

Неудачи, принуждение и страх делают искусство хитроумным, отчаяние вдохновляет. Увенчанные лаврами пророки говорят о будущем загадками. Страшные старые сказки рядятся в наши одежды, на всех языках разносятся жуткие вести. Кажется, что говорящие птицы роняют слово за словом пророчеств, на деле они просто вопят с досады. Бессмысленнейший лепет, пойми мы его, может оказаться тайным и темным посланием или молитвой.

I

Не уничтожив уже написанного, он начал историю заново, в несколько иной манере. Если прежний вариант начинался в откровенно документалистском стиле, а затем шла сознательная дегенерация или, по крайней мере, модуляция в нечто диссонансно-ирреальное, на сей раз он решил от начала и до самого конца рассказать свой сюжет традиционным, «реалистическим», не сознающим собственной ущербности способом. Будучи по призванию писателем, автор этих строк не был бы автором этих строк, если бы в один прекрасный день ему не пришла в голову мысль о том, что и его собственная жизнь может с изрядной долей вероятности быть не чем иным, как художественным вымыслом, фикцией, в которой он играет роль главного или второстепенного действующего лица. Случилось так, что в это самое время [37] он сидел в своем кабинете и пытался набросать первые несколько страниц очередного рассказа: общая идея этого текста уже несколько месяцев неотвязно его занимала, наряду с несколькими другими столь же общими идеями, но ряд конкретных элементов замысла, элементов, без которых дело вообще навряд ли сдвинется с мертвой точки, оставался неясным. Если подробней: повествовательную структуру можно представить состоящей из «базовой ситуации» (Шехерезада не хочет умирать), которая фокусируется и приобретает возможность драматического развития в «исходной ситуации» (Шехерезада развлекает и отвлекает Повелителя бесконечными рассказами), ряд обстоятельств которой значимы в первую очередь благодаря их связи с «базовой ситуацией». В случае с нашим автором на него снизошла как раз «исходная», сперва в виде зачаточного наброска в блокноте: D начинает подозревать, что его жизнь представляет собой не что иное, как роман, а сам он есть вымышленный персонаж, — затем мало-помалу подробная разработка замысла разрослась до нескольких страничек в рабочей тетради, в которой он более детально разрабатывал свои случайные озарения: поскольку D пишет своего рода художественный отчет о своем навязчивом состоянии, в этом отчете он уже безусловно ведет сугубо вымышленное существование, отражая тем самым свою собственную — как ему представляется — ситуацию. Более того, о Е, герое отчета D, говорится, что и он ведет точно такой же отчет, и отражение тем самым распространяется на оба онтологических направления, и так далее. Однако «базовая ситуация» — некое особое стечение обстоятельств, в которых должен оказаться D и которые должны придать его попыткам доказать, что он реален, особую драматичность, при том условии, конечно, что он вообще будет таковые предпринимать, — упрямо не давалась его воображению. Как обычно, вопрос сводился к двум основным «зацепкам»: каковы будут последствия, в том случае, если подозрения D — а в конечном счете и Е — получат подтверждение или, напротив, будут опровергнуты, и какой во всем этом интерес для читателя?

Нельзя же начинать рассказ такой отчаянной скучищей, сказал он сам себе, проглядев это длинное вступление. Здесь не только не пахнет «базовой ситуацией», но и сам стиль отмечен тяжеловесностью и этакой манерной старомодностью, похоже на английские переводы Томаса Манна, а так называемая «исходная» по меньшей мере спорна: выстроенная на одних сплошных экивоках и дурацкой игривости, от которой идет кругом голова, с привкусом модного нынче солипсизма, совершенно не оригинальная — одним словом, образчик стандартнейшей для двадцатого века прозы. Еще одна история о писателе, который пишет историю! Еще один regressus in infinitum! Кто не предпочтет подобной мутотени искусство, которое по крайней мере имитирует что-то, помимо собственных процессов жизнедеятельности? Которое не вопит на каждом шагу: «Не забывай, что я — обманка!»? Которое принимает собственную миметичность как должное, вместо того чтобы утверждать ее только для того, чтобы (кстати, не бог весть какая хитрость) опровергнуть — или наоборот? Хотя как расположенные, так и не расположенные к нему критики характеризовали его творчество как авангардное, в глубине души он не любил экспериментальной по своему характеру литературы, озабоченной самокопанием или открыто задвинутой на метафизике, вроде Сэмюэла Беккетта, Мариана Катлера или Хорхе Борхеса. Логистические фантазии Льюиса Кэрролла нравились ему меньше, чем простенькие авантюрные романы, умеренно сентиментальные любовные истории или даже маниакально обстоятельные образчики реализма, вроде толстовских опусов. Его любимыми современными писателями были Джон Апдайк, Жорж Сименон и Николь Рибу. По большому счету, он плевать хотел на театр абсурда, на «черный юмор», на аллегорию под любым соусом, на апокалиптические бредни, разодетые напоказ в безвкусную сюжетно-драматическую мишуру.

То же самое можно сказать и о его жене, и о взрослеющих понемногу дочерях-подростках, которые в этом смысле предпочитали всяческой литературе живую жизнь и если вообще читали художественную прозу, то исключительно для развлечения. Их любимые сюжеты (да и его, в конечном счете) начинались если и не с «однажды много лет назад», то по крайней мере с захватывающих обстоятельств, ясно очерченных действующих лиц, четко выстроенного действия. С отшвырнул в сторону тихо поскуливающую рукопись и нетерпеливо распахнул застекленные двери, которые вели из его обшитого дубовыми панелями кабинета на террасу. Остановившись у каменной балюстрады, чтобы раскурить выточенную из верескового корня трубку, он заметил сквозь лавандовый каскад глицинии, что гибкая Глория, Глория, чьи глаза были робкими, а грудь — воинственно пышной, в который раз разлеглась позагорать у него на лодочном причале.

Господи Боже мой, воскликнул он про себя. И вот ведь, что особенно противно: подозревать, что ты — вымышленный персонаж, — это одно дело, но что проза, в которую ты попал, — проза, которой ты, собственно, и являешься, — относится к наименее приятному для тебя разряду, это уже слишком. Его жена вошла в кабинет с чашкой кофе и яблочным пирожным, поставила чашку и блюдце у него под рукой на рабочем столе и вернулась в гостиную. Эд’ пелут’ кондо недоде; ньынг ньянг. Одним из проявлений шизофрении, это вам всякий скажет, является постепенный сдвиг интересов из области реального в область фантазии, данный процесс зачастую сцеплен с искаженным или фрагментарным восприятием действительности, тягой к абстрактно-формальным аспектам явлений, растущей озабоченностью и даже одержимостью, структурой, орнаментом, узором ради них самих — в особенности структурами барочного, то есть избыточно усложненного и детализированного характера — вплоть до (полного) исключения репрезентативного «содержания». Существуют и другие проявления. Есть и еще одна забавная деталь: художники и скульпторы зачастую создают на поздних, продвинутых стадиях психического заболевания произведения более сильные и интересные в сравнении с реалистическими опусами, исполненными в более ранний, «здоровый» период творчества. О том, устраивает ли самих художников подобная перспектива, ничего не сообщается.

В зашел к знакомому литератору, В***, который как раз приехал на отдых с миссис В и детишками на Восточное побережье Мэриленда. «Так ты говоришь, не хватает базовой ситуации. А тебе не приходило в голову, что именно это обстоятельство и может выступить в роли этой самой базовой ситуации? Мне приходит в голову, что если она есть, значит, ее нет. И наоборот. А при таком раскладе чего тебе по-настоящему недостает, так это хорошо проработанной исходной, толчковой ситуации, или завязки, для того, чтобы драматизировать авторскую или нарративную grundlage [38] . Нарративную что. Просто взять и написать: С начинает подозревать, что мир, в котором он живет, есть роман, а он сам — вымышленный персонаж, есть само по себе не что иное, как готовая завязка; далее необходимо задать ей поступательное движение, введя некий конфликт, а также комплекс осложнений, не дающих ему разрешиться прямо здесь и сейчас. Я бы также порекомендовал воздержаться от неприкрытого и нарочитого обсуждения самого процесса наррации. Via negativa [39] , так же как и ее позитивная противоположность, являются, по сути, и нельзя об этом забывать, всего лишь противоположными полюсами одного и того же континуума. Завел шарманку. У него диссертация на эту тему.

Если уж мне суждено стать вымышленным персонажем, заявил себе G, то я хочу, чтоб это вышла, как говорится, история что надо, а не какой-нибудь там авангардный изыск. Я хочу, чтобы в моем сюжете кипели страсти и лилась кровь, хочу героев, которыми сам бы мог восхищаться, и героинь, которых мог бы любить, незабываемых речей, живописных персонажей второго плана, поэтического языка. Не важно, если фабула выйдет наивной и прямолинейной: плевать на современность! Надо же, каким реакционером оказался J. Как будет звучать подобная чушь через тридцать шесть лет после настоящего момента? [40] Как будто. Если бы он только мог провести К от начала и до самого конца своей истории, мрачно раздумывал я; если бы он только смог держать себя в руках до конца этого предложения; не сойти с ума; не покончить с собой и/или окружающими. Ну, и что тогда, мрачно раздумывал я. А ну, живо, еще одно предложение, еще одну историю. Шехерезада, единственная моя любовь! Все эти ночи ты держала в тайне от Повелителя, от моего соперника, главный секрет, что после дефлорации в нем больше нет необходимости, ты все равно покончишь с собой, как только тебе откажет твоя великолепная фантазия.

А почему бы ему не начать свою историю с самого начала, думал X, например, словами а почему бы ему не начать свою историю с самого начала, и так далее? Жена Y вошла в его кабинет в тот самый момент, когда он совсем уже собрался выплеснуть ребенка вместе с водой. «Ни на минуту не выплеснуть ребенка, в то время как выбрасывание в окружающую среду целых потоков использованной воды превратилось к настоящему моменту [41] едва ли не в основную жизненную цель всего цивилизованного человечества. Я безуспешно твердил об этом В***. С чего это ты так уверен, что все происходит не в кино и не на театральной сцене?»