Чтение онлайн

«“«“Здесь мне пришлось прервать поток своих фантазий, дабы прикрыть рукой глаза, а затем остановить потоки крови из прямых, как стрела, царапин, оставленных ее ногтями на моей щеке. Затем, догадываясь, что еще чуть-чуть, и стервозные нотки в ее голосе окрепнут, и тогда мне ее уже не заткнуть, я перекрыл ее крики своим, привычно зычным: «Тогда приди в мою постель как равная, не проклинающей, не проклятой!»”»”»

Я до сих пор уверен, что одержал в тот день победу, но когда я совсем уже было собрался воспользоваться ее плодами, смятенная Елена покачала головой и объявила: «На мне лежит проклятие».

«“«“Я сыпал проклятьями с гакаборта, тревожа ристалища Тритона; я скормил кормщика рыбам, я бился головой о мачту и о прочих, кто попался под руку; и накликал Борей, который отнес нас от Лаконской Малей — и до самого Египта. Команда начала показывать норов; когда шторм выдохся и мне надоело стегать себя фалом, я улучил момент — где-то на траверзе обильной гадами Ливии — скинул с плеч плащ, постучался в дверь ее каюты и, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно естественнее, сказал: «Прошу прощения». И следом, твердо: «Ты здесь?»”»”»

«“«“«Мучаюсь морской болезнью, — отозвалась она. — Просто выворачивает наизнанку». На мой справедливый вопрос, почему она отплатила мне за то, что я не убил ее в Трое такой твердокаменной монетой, она ответила…”»”»

«“«“Постой, дай, попробую угадать”,— перебил меня Протей»”».

«“«Что я тебе сказала в Трое, — сказала прижатая к палубе Елена, — то же скажу и теперь»”».

«Погоди Менелай, погоди еще немного, не спеши», — советую я.

Я уже не тот, что был когда-то.

«“«“Получивши эдакое благословение, я ударился в пиратство и прочие простые княжеские радости. На семь лет северный ветер будто гвоздями приколотил нас к Африке, а Елена все это время держала дверцу любви на запоре. Мы не придерживались каких-то строгих маршрутов, но время от времени и нам случалось ужинать при царских дворах, мы грабили купцов и любовались видами, и наращивали груз ракушек на изящных наших обводах. Матросы нашли себе жен в своей же собственной среде — без женщин жить нельзя на свете, не так ли? — заводили интрижки с попутными овцами, впадали в страстный грех с уключинами и шлагтовами. Моложе никто из нас не стал. На восьмое лето нас забросило на Фарос, разбогатевших джентльменов удачи, наклонных к склокам, странных. Чего и сколько нужно человеку? Мы начали голодать. Вчера я отправился дальше по пляжу, в поисках рыбного места, и в голове у меня гудел северный ветер; я сидел на карачках возле тростником заросшей дюны и, вынув нож, размышлял над тем, по чему сподручней будет полоснуть: по запекшемуся горлу или по аналогично запекшейся на угольях треске. И вдруг, прямо передо мной, в прибойную волну бьет баклан! Рука с ножом застывает у горла; из пены морской выступает сама Красота; я долго смотрю на гладкие члены, на не по-людски округлую грудь, на безупречную линию бедер. А где же у этого парня член? Я, пожалуй, возьму его писарем; вот только кто лишил его писала? Как единственный на всю округу царь и шкипер я решил, что имею на него все права прямо здесь и сейчас, как вдруг до меня дошло, что это женщина”»”».

«“«“Память легко слабеет, но умирает с трудом. Из немеющих ее объятий я высвободил образ невесты, моей невесты. Правда, волосы у той отливали золотом, а у этой, что стояла предо мной, — зеленью, и там, где у той были пальцы на ногах, у этой были плавники; но грудей было столько же, и расположены примерно так же, а конгруэнтность очертаний срама — какое невероятное совпадение! То была Елена, которой захотелось поплескаться в волнах, или Афродита в образе Елены. Я дернулся, скрипнул зубами и, вспомнив, для чего на свете мужчины, поклялся взять ее прямо здесь и сейчас, без церемоний и петиций, а потом вскрыть себе горло. Я знал, что жена у меня за ответом в карман не полезет, а потому не дай мне Бог поскользнуться или запнуться по дороге; я прибег к хитрости, чтобы овладеть ею, не потеряв при этом ни лица, ни яйца, и выругался про себя, что не додумался до этого еще несколько лет назад: я притворюсь Зевсом, принявшим обличье Менелая. Задрав хитон, я ринулся вперед, предводимый вновь вступившим в силу мужским достоинством. «Елены муж собрался мною овладеть, — спросила меня моя жертва, — иль Бог решил принять его светловолосый облик? Леди желает знать, кто ее откупорил. Меня зовут», — продолжила она, а я уже не смог”»”».

«“«“«Эйдотея — так меня зовут, — продолжила она, — я дочь Протея, в чьих руках соленых находятся ключи от ветра и жены. Ты цели не достигнешь до тех пор, пока не сладишь с папой. Моя же роль в приостановленном твоем рассказе — всего лишь дать тебе совет, вернее семь советов. Не спрашивай меня, зачем и почему. И отпусти, пожалуйста, рукав. Но прежде чем я продолжу», — продолжила она”»”», — а я уже не могу.

«“«“«Но прежде, чем я продолжу, — продолжила она, — расскажи мне, что было при взятии Трои, что произошло между тобой и Еленой, покуда город доживал свои последние минуты…»”»”»

«Ну же. “Ну же. «Ну же. “Ну же. «Ну же, — настаивала Эйдотея. — Мы стенали и ворчали в деревянном конском брюхе…. Почему ты плачешь?»”»”»

«“«“«В конском брюхе»”»”,— со стоном говорю я, — “«“мы ворчали до полуночи, и Лаокооново копье по-прежнему сидело у нас в печенках…”»” — “«“Погоди немного”,— сказала Елена; “Будет”,— сказал Протей; “Продолжай”,— сказала его чешуеногая дочка”»”. Сами видите, ребята, в каком я оказался силке! Пойманный в сети противоречивых желаний непонятливой Красоты, скользкой Формы и темногубой Истины; руки дрожат, на коленях мозоли от непокрытого хотя бы рваною циновкой кормового люка и от водорослей пополам с песком на полу Протеевой пещеры, я пытался удержать в руках слоистую пирамиду смысла, вслушиваясь в то, как Елена слушает, как Протей слушает, как Эйдотея слушает меня; в каждом критике критик, и все сидят в моих слабеющих объятиях…”»

«“Тебе не приходило в голову, — предположил Писистрат, — что ты мог бы убить в этой истории разом всех зайцев, использовав следующий ход: Эйдотее, предположим, ты сказал: «Покажи мне, как заставить твоего отца показать мне будущее!»; Протею, исходя из соображений стратегических, ты мог бы, вероятно, заявить что-нибудь вроде: «Я упросил твою дочь, как Одиссей упросил Навсикаю: “Научи меня, о, прекрасная дама, как добиться почетной и желанной мне помощи с ветром от твоего многоуважаемого повелителя”»; Елене-на-корме, допустим, ты говоришь следующее: «А потом я Протею так и выложил: «А потом я спросил твою дочку: “Помоги мне узнать у твоего бессмертного отца, как спасти вожделенную мою Елену»”». Нам же ты можешь без страха и сомнения открыть истину: «Я сказал Эйдотее: “Научи, как одурачить твоего старика!”»”»

«Но туг я спросил себя, — напомнил я сам себе — Кто такой Писистрат, чтобы доверить ему истину в ее чистом виде?» — «А Одиссей и вправду сказал эти самые слова Навсикае? — спросил я у него. — И почему Телемак не ухватился тут же за эту новость? И откуда ты вообще знаешь о прекрасной Навсикае, если Протей на фаросском пляже еще не успел мне о ней рассказать? Тебе не приходило в голову, что, если исходить из этого и из множества других несоответствий, может случиться так, что я рассказываю тебя?» — как рассказываю себя самого», — о ком бы ни шла в данном случае речь. «Менелай! Протей! Елена! Откуда нам знать, а вдруг мы всего лишь фигурки, искусно вплетенные Пенелопой в ткань отцовского савана, который она при свете ткет, во тьме же снова распускает?» Вот эдак огрызнувшись на засранца, я снова ухватил клубок моей запутавшейся (повествовательной) ткани:

«“«Что тут, собственно, происходит?» — поинтересовалась Елена”».

«“«“Атрид! — возгласил многоликий Протей, — Уж не думаешь ли ты, что я не слышу, о чем тебя спросит через несколько недель жена, когда ты уже успеешь вернуться из Египта, подставишь парус попутному ветру и прижмешь ее к палубе со свежей байкой на устах о том, как вы, ваше величество, поймали искренне вашего на пляже! И ты поосторожнее веди себя с дочкой вчера, я тебя предупреждаю! Мы, ясновидящие…”»”»

«“«“«Мой следующий совет, — присоветовала мне Эйдотея, — тебе нужно будет воспользоваться нечеловеческой формой. Затюлень себя и запечатай». Да, кстати, как так получается, — спросил я у Протея. — Ты спрашиваешь, о чем ты спрашиваешь у меня голосом Менелая, и моими же собственными устами, как будто я сам себя об этом спрашиваю?» Ибо так оно с того момента и пошло: я изрекал его речи, даже и сейчас вы слышите, как я их изрекаю». «Ну, да и бог с ним!”» — «Это кто сейчас сказал: «Ну, да и бог с ним!»? — спросил Писистрат. — Твоя жена? Эйдотея? Ловкий на каверзы Протей? Голос был твой; а чьи слова?» — «Не важно, бог с ним». — «А может быть, могло ли так случиться, что Протей преобразился из зеленого древа вовсе не в воздух, а в стоящего на фаросском пляже Менелая, а следом — в Менелая, который держит в объятиях Морского Старца? И не может ли случиться так, что все повествователи, которым ты даешь напрокат свой голос…”» — «Не важно, бог с ним», — говорю я.

Что за важность. «“«“«Расставшись наконец-то с конским брюхом, — обратился я к чешуйчато-прохладной Эйдотее, — мы очутились в пропитанном дурманом сна сердце Трои. Каждый занялся своим, заранее спланированным делом: одни вскрывали глотки часовым, другие отворяли ворота, третьи заставляли троянцев испить до конца горькую чашу смерти и зажигали от сигнального огня смоляные факелы, чтобы спалить город. Я же направился прямым ходом в опочивальню Елены, вместе с Одиссеем, который как назло напомнил мне о том, как она любит предаваться любви при свете ночника»”»”».

«“Откуда…”»

«“Я узнал, которая из комнат — ее? Да потому что во всей Трое горели только два огня: один сигнальный, зажженный на могиле Ахилла Синоном, верным перебежчиком, а другой едва мерцал из спальни в верхнем этаже, в доме Деифоба. Взяв курс на первый, Агамемнон вывел флот к самой Трое, я же летел на огонь супружеской измены, все ярче распаляя у себя в груди зажженный от него факел мщения”».

«“«“«Почему…»”»”»

«“«“«Одиссей составил мне компанию? Слава Зевсу, что составил! Потому что, прерванный на самом пике страсти, Деифоб впал в такую ярость, что сражался за десятерых»”»”».